— Помогите, — прохрипел он, падая на колени в грязь. — Упырь… В замке… Упырь и его…
К нему подошла дородная тётка, пахнущая кислым молоком. Подхватила под здоровую руку, рывком поставила на ноги.
— Ну-ка, заводите его в дом, — скомандовала она мужикам. — Чего встали, рты раззявили? Не видите, человек еле живой.
Его затащили в избу старосты. Внутри было жарко, пахло щами и сушёной полынью. Амадея усадили на лавку у печи, сунули в руки кружку с горячим отваром. В избу набился народ. Вся деревня, человек тридцать, стояли плечом к плечу, разглядывая его. Вперёд вышел староста, кряжистый старик с лицом, изуродованной оспой.
— Ну, — произнёс он грубо, — докладывай, что стряслось, мил человек.
Амадей заговорил. Сбивчиво, хрипло. Рассказал всё как было. Про замок на перевале, про графа, старого, трясущегося, про жену его, красивую, как грех. Про то, как она к нему ночью пришла, про то, как он её драл, пока муженёк якобы спал. Про то, как граф на пороге вырос. Про когти и клыки. Про пожар. Про бегство.
Он замолчал. В избе повисла тишина. Староста пожевал губами, сплюнул на пол.
— Ормонды, — произнёс он. — Стало быть, живы ещё, суки. А мы думали, сдохли давно.
— Кто они? — спросил Амадей.
— Граф — упырь.
Староста говорил прямо, без обиняков.
— Мертвяк ходячий, кровь пьёт. Живой человек так не выглядит. А баба его, Изольда эта, из породы лилиту, разновидности суккубов. Слыхал про таких? Они через постель молодость сосут. Ты с ней переспал, она у тебя год за годом высосала. За одну ночь, пока ты на ней скакал.
Амадей поднял трясущуюся левую руку к лицу. Пальцы нащупали глубокие морщины, обвисшие щёки, залысины на лбу. Он провёл по волосам. Седые, редкие, как у старика.
— Зеркало, — прошептал он. — Дайте зеркало.
Ему протянули мутное зеркальце. Амадей взглянул. И не узнал себя. Из зеркала смотрел старик. Седой, морщинистый, с ввалившимися глазами и пергаментной кожей. Он за одну ночь постарел на тридцать лет.
— Моя лютня, — произнёс он глухо. — Моя рука… Я больше никогда не сыграю.
Правая рука, пораненная ногтями Изольды, висела плетью. Пальцы не шевелились. Кожа на них стала серой, иссохшей, мёртвой.
Староста хмыкнул.
— Рука — дело худое, — согласился он. — Но ты жив. А эти твари многих пожрали, кто до нас не добрался. Радуйся, что башку унёс.
Амадей закрыл лицо здоровой рукой. Он, Амадей Корв, любимец женщин, баловень столицы, стал немощным стариком с парализованной рукой. Без голоса, без красоты, без будущего.