Я вернулся в дом. В зале, служившем одновременно и столовой, и местом для приёма гостей, за длинным дубовым столом восседал господин Ингвар. Девки уже исчезли, испарились, словно утренний туман, оставив после себя лишь смутный аромат мускуса и розового масла, витавший в воздухе. Господин сидел в одной рубахе, расстегнутой на груди, и хлебал из глиняной миски похлёбку с потрохами. Лицо его, с заплывшим глазом и отёкшими веками, выражало крайнюю степень неудовольствия всем мирозданием. Перед ним стояла кружка с пивом, к которой он прикладывался чаще, чем к ложке. Настроение у него было дурное, тяжёлое, как грозовая туча.
— Слышал? — буркнул он, не поднимая головы.
— Слышал, господин, — ответил я, останавливаясь у двери.
— Собирайся. Пойдёшь со мной. Прислуживать там, за спиной стоять, сам знаешь.
Я кивнул, стараясь скрыть любопытство. В замке я бывал нечасто, и каждый такой визит был для меня возможностью поглазеть на жизнь, которая протекала за высокими стенами. Жизнь, полную шёлка и золота, так не похожую на мою собственную, пропитанную пьянками.
Ингвар тяжело поднялся, опираясь на край стола, и ушёл наверх переодеваться. Я последовал за ним. С помощью моих неловких рук он облачился в плотный дублет из чёрной шерсти с вышитой серебром волчьей головой на груди, а сверху мы натянули кольчугу. Мелкие, плотно сплетённые кольца из воронёной стали холодили пальцы. На плечи легла короткая накидка, подбитая мехом куницы. Затем господин надел штаны из тонкого сукна, заправив их в высокие сапоги из мягкой кожи, и затянул широкий пояс с пряжкой в виде волчьей морды. Меч, простой, но добротный полуторник в потёртых ножнах, он пристегнул сам, привычным движением.
Когда мы вышли во двор, горбатый Томас уже держал под уздцы господского коня. Жеребец по кличке Гром, вороной, с лоснящейся шкурой и белой проточиной на лбу, нетерпеливо перебирал ногами, косясь на меня лиловым глазом. Я подставил сцепленные руки, и господин, кряхтя и ругаясь, вставил ногу в стремя. Тяжесть его тела навалилась на мои плечи. Он грузно перевалился в седло, и кожаное сиденье жалобно скрипнуло.
— Да что ж ты руки держишь как тряпки, остолоп! — прорычал он, поправляя накидку. — Весь в мать свою недотёпу. Томас, дай ему поводья, пусть ведёт.
Я взял поводья и повёл коня со двора на улицу. Разве я виноват, что господин за последние годы оброс жиром, как бочонок с салом? Что его задница едва умещается в седле, а подпруга трещит по швам? Понятное дело, своего мнения я вслух не высказывал. Благоразумие, хоть и редкий гость в моей голове, но в такие моменты просыпалось.
Мы двинулись по мостовой Верхнего города. Здесь было чище, и камни под копытами Грома не чавкали в грязи, а звонко цокали. По сторонам тянулись дома с коваными решётками на окнах и резными ставнями, выкрашенными в синий и зелёный цвета. На углу Рыночной площади толпились торговки, предлагая овощи и вяленую рыбу. При виде рыцаря с гербом Ингвара они почтительно расступались.
На улице Роз, где располагались особняки наиболее зажиточных купцов, мы встретили её. Леди Алиенора из дома Талботов. Она шла в сопровождении двух служанок, нёсших за ней корзины с какими-то свёртками. Платье она носила из бледно-голубого шёлка, плотно облегающее тонкую талию и высокую грудь. Рыжеватые волосы, убранные в сложную причёску и перехваченные ниткой речного жемчуга, блестели даже в этом скудном полуденном свете. Кожа лица казалась белее молока, а губы алели спелой вишней. Она поднесла к носу надушенный платочек, делая вид, что не замечает ни грязного оруженосца, ведущего коня, ни самого рыцаря, что таращился на неё сверху вниз.
Я чуть не свернул себе шею, провожая её взглядом. Господин Ингвар тоже скосил свой единственный здоровый глаз и издал звук, похожий на сдавленное рычание. Леди Алиенора прошествовала мимо, даже не поведя бровью. Лишь платочек затрепетал на ветру, источая аромат лаванды и чего-то ещё, неуловимо сладкого.
— Кобылица породистая, — хмыкнул господин, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Только норовистая. Муж её, старый хрыч Талбот, говорят, рога носит такие, что в дверь не проходит. А она всё нос воротит.
Я промолчал, всё ещё ощущая в носу этот лавандовый привкус.
Скоро улица пошла вверх, и впереди, на фоне серого неба, выросли стены Эренгарда. Замок стоял на скале, и дорога к нему превращалась в крутой серпантин, вымощенный крупным булыжником. Я запыхался, ведя коня в гору, пот струился по вискам. Господин же молчал, погружённый в свои невесёлые мысли.