Он посмотрел в сторону Джефферсона Дэвиса.
— Скажите, сэр: если раньше во время войны, вас бы вынудили принять выбор между возвращением в Соединенные Штаты со всеми нашими традициями, гарантированными их законом и сохранением в качестве независимого государства за счет освобождения наших негров, что бы вы выбрали?
— Когда делегаты южных штатов собрались в Монтгомери, генерал, мы сделали свой выбор, — твердо сказал Дэвис. — Чтобы сохранить нашу нацию, мы были готовы на все, вплоть до проведения партизанской войны в горах и долинах против федералов, если бы они оккупировали всю нашу страну. Мы бы предприняли любые шаги, сэр, какие только возможны.
Ли задумчиво кивнул; нет никого, знающего президента Дэвиса, кто бы сомневался, что он всегда говорит то, что он думает.
— Сам я вряд ли взялся бы за такое, господин президент. — Он погладил свою седую бороду. — Боюсь, что я слишком стар, чтобы пойти в партизаны.
— Как и я, но при необходимости я бы пошел, — сказал Дэвис.
— Так что теперь? — спросил Джуд Бенджамин. — Должен ли Форрест беспрепятственно огнем и мечом наладить порядок, или вы предлагаете амнистировать негров с оружием в руках, чтобы они с течением времени могли мирно вернуться в нашу страну?
— В качестве кого? Как свободных людей? — Дэвис покачал головой. — Такое решение создало бы больше проблем, у них был бы стимул и дальше давить на нас, видя, что мы идем на уступки. Нет, пусть они увидят, что огонь и меч останется нашей исключительной прерогативой и что они не могут надеяться устоять против нас. После того, как они убедятся в этом, только тогда мы можем проявить снисходительность.
— Вам лучше знать, господин президент, — ответил Бенджамин.
Джефферсон Дэвис обратился к Ли.
— А вы как считаете, сэр?
— Боюсь, что мы имеем в перспективе упорное сопротивление вооруженных негров, даже против такого способного офицера, как генерал Форрест. Я помню стойкость и упорство цветных полков, которые встали перед армией Северной Вирджинии, и это глубоко беспокоит меня, — ответил Ли. — Что будет разбита одна группа, а затем другая, вряд ли подлежит сомнению. Но если негр стал настоящим, правильным солдатом, может ли он стать правильным рабом?
Дэвис попытался уточнить его позицию: — Только не говорите мне, что вы аболиционист, сэр.
— Южанин не может быть аболиционистом, господин президент, — сказал Ли, закусив губу. Думая о меморандуме генерала Клиберна, что призывал освободить и вооружить некоторых черных мужчин, а также непринятии генералом Хиллом института рабства, он чувствовал себя обязанным добавить: — Даже если бы я хотел, вряд ли подобает офицеру Конфедерации проводить такие настроения.
Рот Дэвиса искривился, но после нескольких секунд он вынужден был кивнуть.
Джуд Бенджамин громко вздохнул.
— Мы отделились от Соединенные Штаты не в последнюю очередь и в надежде того, что негритянская проблема не будет досаждать нам больше, как только мы станем свободными и независимыми. И все же эта проблема с нами до сих пор, и теперь некого винить за это, кроме самих негров, конечно.
Это афористичное наблюдение подвело итог встречи.
Когда Ли вернулся в арендованный дом на Франклин-стрит в тот вечер, он был в мрачном и задумчивом настроении. Вид черной служанки, Джулии, которая открыла ему дверь, не принес ему облегчения.
— Добрый вечер, Масса Роберт, — сказала она, — Ваша жена и дочери, они уже поужинали, не дождавшись вас. Вы так поздно. Хотя осталось много курицы и пельменей.
— Спасибо, Джулия.
Он вошел в прихожую, снял шляпу и повесил ее на стойку. Сделав пару шагов по направлению к столовой, он остановился и повернул назад.
— Что-то не так, Масса Роберт? — спросила Джулия. Пламя свечи подчеркнуло беспокойство на ее лице. Она быстро сказала: — Надеюсь, что я не сделала ничего такого, чтобы вызвать ваше неодобрение.
Он поспешил ее успокоить: — Нет, Джулия, вовсе нет.
Но он все еще не шел ужинать. Когда он снова заговорил, то был осторожен, как и с президентом Дэвисом: — Джулия, ты когда-нибудь думала о том, чтобы стать свободной?
При свечах, с их преувеличенными тенями, выражение ее лица невозможно было уловить, или, вернее, это было то самое внешнее отсутствие эмоций у рабов, используемое ими для сокрытия своих чувств от хозяев.