— Возможно, ты прав, Израиль, хотя мне и стыдно признаться в этом, — сказал Плезант. Коделл кивнул.
— Белые люди на севере, кажется, обвиняют в войне негров.
Стихийные антинегритянские выступления прокатились сначала по Нью-Йорку, а затем по Филадельфии в течение нескольких дней, как бы передавая эстафету. В Вашингтоне пикеты Конфедерации на другой стороне Потомака наблюдали за борьбой федеральных войск с поджигателями, которые хотели подпалить цветные кварталы города.
И вдоль реки Огайо белые люди с ружьями разворачивали рабов назад. Стоя на берегах Кентукки, они твердили: — Это не ваша страна, — и открывали огонь, если негры не хотели вернуться. Южные газеты сообщали о всех злодеяниях, о каждом таком случае в США в мельчайших подробностях, как бы предупреждая черных, чтобы они не ожидали теплого приема на севере.
Израиль тяжело вздохнул.
— Как же нелегко быть ниггер, независимо от того, где ты есть.
Это уж точно, подумал Коделл, тут нет сомнений. Израиль поставил графин с виски и пошел обратно в дом. Коделл отхлебнул из своего стакана и закашлялся. Огонь прокатился по горлу и превратился в приятное тепло в животе — тепло, которое начало распространяться по всему его телу. Плезант поднял свой бокал.
— За свободный фермерский труд.
— За свободный фермерский труд, — повторил Коделл. Он снова выпил; тепло в теле усилилось. И посмотрел вокруг. Ферма производила впечатление.
— За свободную ферму, которая принесет хороший доход.
— Если погода не подведет и цены не упадут, я его получу, — ответил Плезант. Он был новичком в сельском хозяйстве, и энтузиазм в его голосе звучал слишком уж оптимистично. Он продолжил: — Судя по прессе, дальше на юге и западе погода гораздо хуже. Я не желаю кому-либо худа, но это играет мне на руку.
— Сколько человек работает у тебя?
— Семеро — из них три свободных негров, два ирландца…
— Я видел одного из них в огороде. — Коделл понизил голос. — Мне кажется, ты должен знать, что он дезертир из моего полка.
— Кто, Джон? Вот как? — Плезант нахмурился. — Что ж, закрою глаза на это. До сих пор у меня с ним не было никаких проблем. Кроме того, у меня работает несколько местных белых мужчин здесь, а Том — один из черных — выкупил свою жену Хэтти из рабства пару лет назад, и теперь она готовит для нас.
Как бы комментируя его слова, из задней части дома начал набирать силу гомон собравшихся людей. Плезант усмехнулся.
— Время обедать. Пошли, Нейт.
Обед, состоявший из жареной ветчины, сладкого картофеля и кукурузного хлеба, был подан на открытом воздухе, за кухней. Хэтти, очень крупная и очень коричневая женщина, казалось, принимала за личное оскорбление, если кто-нибудь за столом не наедался до того состояния, пока не в состоянии был двигаться. Коделл также постарался не разочаровывать ее. Наевшись до отвала, он откинулся на спинку скамейки и присоединился к беседе Плезанта с наемными рабочими.
Кроме ранее виденного Джона Моринга, Коделл также знал Билла Уэллса, пополнившего их роту незадолго до начала кампании в прошлом году. Уэллсу было тогда только восемнадцать; двадцатилетний теперь, он все еще выглядел гораздо моложе.
— Теперь вам не послать меня таскать фляги, господин старший сержант, сэр, — сказал он с усмешкой.
— Я попрошу Генри, чтобы он нашел тебе сейчас занятие потяжелее, — ответил Коделл, и Уэллс изобразил утку, счастливо избежавшую попадания из ружья.
Муж Хэтти Том, Израиль и еще один цветной по имени Джозеф, скучковались вместе. Они вели себя тише, чем белые, и вели свой негромкий разговор — будучи свободными, они тем не менее старались не выделяться на общем фоне. Но когда Израиль начал хвастаться, что он собирается учиться арифметике, Том приподнял бровь и сказал: — Если ты, Израиль, будешь тот человек, кто считать мой плата, я буду пересчитать это дважды, когда получать ее.
— Ты не сможешь подсчитать ее и один раз, ниггер, — заявил Израиль высокомерно.
— Масса Генри, я знаю, что он заплатит мне правильно, — сказал Том. — А вот ты…
Многозначительная пауза повисла в воздухе.
Немного спустя Генри Плезант посмотрел на свои карманные часы и сказал: — Пора на работу.
Рабочие встали и направились к полям, минуя вышку, которая раньше была местом для надсмотрщика за работами. Джозеф протянул руку и прихватил с собой сладкий картофель, чтобы было что пожевать на случай — маловероятный, как казалось Коделлу — если он проголодается в течение дня.