То, что сделал Форрест в Форте Пиллоу, пришло ему на ум. Он покачал головой. Это было гнилое дело, так поступить с солдатами, черными и белыми (в основном черными), когда они пытались сдаться и после того, как они сдались. Единственное, что Форрест говорил об этом сейчас, это был его любимый афоризм: „Война означает борьбу, а борьба означает убийство.“
Мэри Ли возразила: — Я не думаю, что нужно смешивать вместе поступки наших доблестных мужчин и воровство янки.
— Значительную часть войны наши доблестные бойцы держались только на грабежах янки, — сказал он.
Она отмахнулась от его слов, как от чего-то незначительного. Она, конечно, никогда не была на фронте и не могла по-настоящему представить себе то отчаянное положение, в котором солдаты-южане находились до последних дней войны. Она продолжила: — Я думаю также, что генералу Форресту должно быть стыдно за попытку очернить вас, сравнивая с янки. Вы гораздо больше, чем он, сделали для свободы нашего народа, а он теперь называет вас аболиционистом.
— Если по-справедливости, то я, кажется, им становлюсь. — Он почувствовал, как Мэри сделала глубокий вдох, и решил опередить ее слова: — Ох, не в том смысле, что он имел в виду, конечно же, то есть навязывание освобождения силой и без компенсации, как они делали на наших оккупированных землях. Нет. Но мы должны найти те средства, при помощи которых негры могут постепенно приближаться к свободе, либо в будущем нас ждет неминуемая беда.
Его жена снова вздохнула.
— Как ты предполагаешь постепенно освободить негров? Либо они рабы, либо нет. Какая тут может быть золотая середина?
— Мне придется найти ее, — сказал Ли.
Как правило, середина столь же опасна, как в политике, так и на войне, она легко уязвима для огня с обеих сторон. В его ситуации, он, по крайней мере мог не опасаться одной из сторон. Аболиционисты, в северном, радикальном смысле этого слова, были настолько малочисленны в Конфедерации, что их, вероятно, можно было сосчитать на пальцах. Весь огонь, направленный на него, будет поступать из одного направления — от тех, кто полагал владение черными правильным и уместным. Но огонь из одного направления тоже может быть смертельным. Он наблюдал такое и в поражениях и в победах: в Малверн Хилл, Фредериксбурге, Геттисберге, Билетоне…
— Жаль, что мы не можем просто жить спокойно здесь, не заботясь ни о войне, ни о политике, — сказала Мэри. — Ты уже так много сделал, Роберт; неужели этому никогда не будет конца?
— И мне этого жаль.
Он имел в виду прежде всего себя; ведь сколько он был в разлуке с семьей, пока, наконец, не стал видеть их каждый день. Жизнь джентльмена-фермера в Арлингтоне подходила ему очень хорошо. Но…
— Я боюсь, что я не могу так легко отказаться от своего долга.
— Это все слова. — Мэри Ли поморщилась. — Помоги мне вернуться в кресло, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты тратил свои силы на необходимость поддерживать одновременно и меня и свой долг.
Он помог ей и вернулся к окну. Движущаяся черная точка на снегу обрела очертания наездника, и мгновением спустя он узнал всадника.
— Вот и Кастис прибыл из Ричмонда, — сказал он, намеренно стараясь казаться веселым и надеясь, что приезд их старшего сына поможет Мэри поднять ее мрачное настроение.
Она тоже была, по крайней мере, не против сменить тему.
— Помоги мне спуститься вниз, — сказала она. Он подтолкнул кресло к лестнице и аккуратно провел ее вниз. Там ее ждало такое же кресло: купить второе оказалось проще и удобнее, чем таскать его вверх и вниз несколько раз в день, ведь сама Мэри сейчас была почти беспомощна. Ли вновь вспомнил о предложении Андриса Руди. Если бы только оно пришла не от АБР…
Три сестры Кастиса уже обнимались с ним к тому времени, Ли и Мэри прошли в переднюю. У ног Кастиса на ковре лежал тонкий слой снега.
— Сестринские объятия не настолько теплы, чтобы растопить меня, — пошутил он, после чего Милдред ткнула его в бок, заставив аж подпрыгнуть. — Позвольте мне пристроиться у огня и согреться, а потом я расскажу новости.
— Так что за новости, мой мальчик? — спросил Ли через несколько минут, когда Кастис уже уютно расположился в плетеном кресле у камина.
Его сын взял чашку кофе с подноса, принесенного Джулией.
— Настоящее, из зерен, — сказал он, отхлебнув. — Я так привык к цикорию во время войны и после, что иногда я ловлю себя на мысли, что мне его не хватает. — Он снова отпил и поставил чашку на небольшой квадратный стол, украшенный по краям полированной медью. Наконец, он сказал: — Генерал Форрест выбрал себе кандидата на пост вице-президента.