— Пройдёмте в гостиную, — предложил президент, отходя в сторону и уступая дорогу Ли.
Ещё один раб принёс поднос с кофе, булочками и маслом. Ли разломил булочку, однако, прежде чем намазать на неё масло, понюхал его. Он отложил нож.
— Полагаю, сегодня мне стоит съесть её всухомятку, — сказал он.
Дэвис также понюхал блюдце с маслом. Он поморщился.
— Прошу меня простить, генерал. В таком климате невозможно сохранить его свежим.
— Да, мне это тоже известно. Заверяю вас, никаких обид.
Ли съел булочку, выпил чашку кофе. Судя по вкусу напитка, в нём было немного настоящих зёрен; с объявлением перемирия, торговля начала возрождаться. Однако он также заметил и терпкий привкус жареного корня цикория. Времена по-прежнему были далеки от простых. Сидя в кресле, он склонился вперёд.
— Чем могу помочь на этот раз, господин президент?
Дэвис поправил чёрный шёлковый галстук под воротником. Он также подался вперёд, поставив недопитую чашку с кофе на колено.
— Несмотря на достигнутое перемирие между нами и Соединёнными Штатами, генерал, остаётся немало весьма спорных вопросов, и одним из важнейших является вопрос о том, где будет проходить наша северная граница.
— Так точно, это насущная проблема, — сказал Ли.
— Действительно.
Дэвис слегка улыбнулся этому преуменьшению.
— Мы с мистером Линкольном договорились назначить комиссию для полюбовного урегулирования этого вопроса, ежели таковое вообще возможно.
Улыбка исчезла.
— Перед войной я направлял посланников из Монгомери в Вашингтон, дабы изложить наше несогласие с федеральным правительством. Он не только отказал им в формальной встрече, он направил к ним госсекретаря Сьюарда, дабы тот заверил их в том, что всё будет решено миром, тогда как, на самом деле, он уже планировал перевооружение и усиление Форта Самтер. В этот раз я на подобные уловки не поведусь.
— Надеюсь, этого не случится, — сказал Ли.
— Именно поэтому я предложил вам присоединиться сегодня ко мне, — продолжал Дэвис, — дабы просить вас об услуге стать одним из моих представителей. Вашими коллегами будут мистер Стивенс и мистер Бенджамин. Мне нужен в этом комитете хотя бы один военный, и чтобы это был человек, на чьи суждения я могу безоговорочно положиться.
— Благодарю за оказанное мне доверие, господин президент, и с радостью готов служить в любом качестве, в котором, по вашему мнению, я смог бы помочь стране, — сказал Ли. — Линкольн уже назначил своих представителей?
— Назначил, — сказал Дэвис.
Он поджал губы, было заметно, что продолжать ему было неприятно.
Наконец, Ли был вынужден его подтолкнуть:
— И кто же это?
— Мистер Сьюард, военный министр Стэнтон.
Дэвис вновь прервался. Последнее имя он процедил сквозь стиснутые зубы.
— В качестве своего третьего представителя Линкольн поимел наглость предложить Бена Батлера.
— Неужели? — ошарашено переспросил Ли. — Это… оскорбительно.
— И в самом деле, — сказал Дэвис.
До войны Батлер был опытным юристом и политиком-демократом, но с началом боевых действий он превратился в генерала-политика наихудшего пошиба. В Вирджинии он обращался с беглыми рабами с юга, как с военной контрабандой. Будучи федеральным представителем в Новом Орлеане он оскорбил женщин города и вызвал к себе такую ненависть, что Конфедерация поклялась при поимке повесить его без суда. Вздохнув, президент продолжил:
— Жаль, мы не взяли его, когда он отступал из Бермуда Хандрет. Тогда, найдись у нас веревка достаточно длинная, чтобы затянуть петлю вокруг его жирной шеи, мы бы навсегда от него избавились. Однако с окончанием войны Линкольн даровал ему дипломатический иммунитет, поэтому его преследование вызовет новые враждебные действия, виноватыми в которых окажемся мы.
Ли тоже вздохнул.
— Ваши доводы, как всегда, убедительны. Хорошо, пусть будет Бен Батлер. Мы отправимся в Вашингтон, или посланники федералов прибудут сюда?
— Последнее, — ответил Дэвис. — Поскольку победителями являемся мы, они обязаны признать нашу победу, явившись к нам. При помощи телеграфа они будут на постоянной связи с мистером Линкольном. Более того, я надеюсь, Батлеру не хватит смелости явиться в страну, в отношении которой он натворил множество гадостей, тем самым сняв с нас обязательства иметь с ним какие-либо сношения.
Судя по печальному тону в голосе, президент считал подобное маловероятным.
Как и Ли. Он хоть и не был уверен в отношении личного мужества Батлера, однако, он знал, что наглости этому человеку было не занимать. Генерал спросил: