— Ей же хуже, если нет, учитывая, что я желаю всему и всем в этом Ривингтоне сгореть в адском огне, и будь она твоей подружкой, я бы исключил её из своего пожелания.
— Хотел бы, чтобы вы так и поступили, мистер Лайлс, — сказал Коделл.
— Только потому что это ты меня просишь, Нейт.
Лайлс продолжил костерить Ривингтон и всех его жителей с такой энергией и изобретательностью, какой Коделл не слышал с тех пор, как однажды возница армейских мулов пытался словесным образом содрать шкуру с этих чудовищ, когда те застряли в дороге, которая после недельных дождей превратилась в натуральное болото.
— А хуже всего то, что у них всех золото сыпется из жопы заместо говна. Три страшные тысячи сто пятьдесят долларов за эту девку-мулатку? Да поджарь меня дьявол на завтрак, Нейт, чего такого, бляха-муха, он сможет от неё получить, чего не получит в борделе за пару монет? От того, что это дорого, оно лучше ощущаться же не будет, правда?
— Полагаю, нет, — сказал Коделл после паузы, которую вызвала мысль о том, чем Молли торгует в Ривингтоне.
Лавочник даже не заметил, что ответили ему с запозданием. Лайлс разошелся, словно Миссисипи во время половодья. Он также перешел к тому, что волновало лично его:
— Или тот гриф Уэстли, или тот ниггер Андерсон, почти две тысячи за первого две семьсот за второго, Господи Иисусе! Я и на других аукционах бывал, и там всё то же самое. Как ещё человеку получить нужную ему помощь, ежели он никак не способен её даже купить? Ниггеры стали такими дорогими, что без них обходиться становится дешевле. А эти ривингтонцы неслабо так задирают цены, потому что им плевать, сколько они тратят. Что ещё делать порядочному человеку?
— Продолжать работать как можно лучше — что ещё вам делать? — сказал Коделл.
Лайлс не был столь богатым, как Джордж Льюис, но он отнюдь не бедствовал. Коделлу едва получалось посочувствовать жалобам лавочника, когда его собственной главной заботой было то, как растянуть имеющиеся средства до конца лета, чтобы расплатиться с вдовой Биссет за комнату и питаться чем-то получше, нежели кукурузный хлеб и бобы.
Однако Лайлс уставился на Коделла поверх очков.
— У молодых нынче совсем никакого уважения к старшим.
Коделл посмотрел на него в ответ. Будучи сам тридцати четырёх лет от роду, он едва ли считал себя сопляком. А Рэйфорд Лайлс, у которого магазин полон всякого добра, которого всё прибывает, поскольку война и блокада ему больше не досаждают, мог бы и поуважительнее обращаться с теми, кто сражался за то, чтобы его торговля продолжалась. Эллисон Хай был прав — с окончанием войны, у людей оказывается очень короткая память на то, что это такое. Он подумал, как там поживает Эллисон у себя в округе Уилсон, и почувствовал укол вины за то, что не интересовался этим уже несколько недель. Ну, точно — короткая память.
Он сказал:
— Проехали, мистер Лайлс. Наверное, всем нам нужно продолжать работать как можно лучше.
Не дожидаясь ответа, он вышел обратно в пекло городской площади. Колокольчик над дверью возвестил, что та закрылась.
Он медленно пошел назад в дом вдовы Биссет; передвижение иным способом могло повлечь за собой тепловой удар. Он снял чёрную фетровую шляпу и принялся ею обмахиваться. Движущиеся воздушные потоки слегка охладили пот, текший по его лицу и капавший с бороды, однако солнце уязвило его макушку со всей своей жаркой яростью. Коделл спешно водрузил шляпу обратно.
Снаружи он просто поджаривался, но оказавшись у себя в комнате наверху, понял, что начинает вариться в собственном соку. Он не задержался даже, чтобы вскрыть письмо Молли. Схватив снасть и пару крючков, Коделл направился к Стоуни Крик, что к северу от города. Посидеть на берегу под деревом, может, даже разуться и опустить ноги в воду — вот, единственный известный ему способ борьбы с летней жарой. Возможно, даже удастся поймать что-нибудь на ужин и тем самым сэкономить денег.
Складным ножом он накопал в мягкой почве червей, насадил их на крючки и бросил в воду. Затем закурил сигару, выпустил густое облако дыма, а затем, получив максимально удовольствие, какое возможно в такую погоду, извлёк из кармана письмо и вновь воспользовался ножом, на этот раз, чтобы аккуратно вскрыть конверт.
Письмо Молли растянулось почти на две страницы. После почти года переписки с ним, её почерк стал лучше, чем у некоторых двенадцатилеток, что ему приходилось учить. Правописание ещё серьёзно страдало, у двенадцатилеток с этим тоже были проблемы, несмотря на Старые Голубые Книжки.
Большую часть письма составляла болтовня о ежедневных делах: платье, которое она пошила, пирог, который испекла одна из её подруг, жалобы на высокие цены на туфли. Улыбнувшись, Коделл подумал, что она и Рэйфорд Лайлс могли бы поплакаться друг другу. Как обычно, она мало писала о том, как проводила ночи. Она знала, что он знает, чем она занималась, и, без сомнений, не собиралась без необходимости об этом напоминать.