— Пройдите, пожалуйста, сделайте одолжение.
Всё ещё покачивая головой, Мелвин Бин поплёлся по коридору.
Ли вернулся к креслу, взял «Иллюстрированную историю Гражданской войны» и углубился в чтение. Обычно он не считал себя заядлым читателем, когда он вернулся из Огасты в Ричмонд, ему оставалось ещё полдюжины глав «Квентина Дорварда», и эти шесть глав так и остались непрочитанными. Однако сейчас он держал в руках издание, которое и вообразить никогда не мог, что будет читать. Ли охотно воспользовался этим шансом.
Стиль письма этого Брюса Каттона был менее напичкан латинизмами, не столь высокопарным, скорее, приземлённым, чем тот, что Ли ожидал увидеть в серьёзном историческом труде. Вскоре он перестал это замечать; он искал информацию, а лёгкий плавный текст, сопровождённый картинками, облегчил её получение. Ли пришлось напомнить себе, что Каттон писал значительно позднее окончания войны и что для историка она прошла не так, как помнил сам Ли.
Однако странность оказалась глубже. Каттон однозначно считал рабство устаревшим институтом, который заслуживал гибели; в его понимании Прокламация об освобождении рабов поставила Соединенные Штаты в войне морально выше. Ли с трудом мог соотнести это с рассказами Андриса Руди о ненависти, впоследствии воспылавшей между чёрными и белыми.
Солнце село; единственным источником света в комнате Ли было жёлтое пятно под лампой. Сам он этого не заметил — он дошёл до 1864 года и весь мир вокруг сразу же перевернулся с ног на голову. Он читал о кампании Гранта против него, о действиях Шермана против Джонстона, и печально кивал. Такое бескрайнее количество ресурсов было брошено северянами, и всё ради того, чтобы Юг подчинился. Именно такого нападения он боялся сильнее всего, и только ривингтонцы со своими АК-47 могли его остановить.
Когда Ли прочёл о том, что на подступах к Атланте Джонстона сменил Джон Белл Худ, он поморщился. Худ обладал свирепой внешностью льва и соотносимой храбростью. Во главе дивизии он был бесподобен. Но, если оставить храбрость, для командования армией ему не хватало квалификации. Он будет наступать вне зависимости от того, требовалось наступление или нет… Через несколько страниц, Ли прочёл, что из этого вышло — «могло бы выйти» — поправил он сам себя.
Так же он более внимательно отнёсся к политическим манёврам во время той, другой версии войны, чем сделал бы до своего не совсем добровольного вхождения в политику. Он не удивился, обнаружив, что Линкольна переизбрали — Андрис Руди об этом рассказывал. Но Руди также рассказывал, что Линкольн станет жестоко обращаться с Конфедеративными Штатами после их поражения, и всё это оказалось ложью: даже победив в войне, Линкольн пытался убедить Конгресс компенсировать рабовладельцам утрату одушевлённой собственности. Помимо воссоединения и освобождения рабов, Линкольн не намеревался проводить жестоких мер против тех штатов, что проиграли войну за независимость.
Неискренность Руди почему-то вызвала у Ли ярость. «Человек, который знает, каким будет будущее, должен хотя бы иметь смелость рассказывать о нём верно», — подумал он. Тот факт, что Руди солгал, говорил о том, что у него и Движения к Свободной Америке имелась собственная политическая повестка дня, которую они стремились навязать Конфедерации. Учитывая их поддержку Натана Бедфорда Форреста и действия против негров, суть этой повестки понять несложно: постоянное превосходство белого человека. Однако судя по тональности «Иллюстрированной истории Гражданской войны», идея белого превосходства в их время уже считалась устаревшей, и именно в такой ход истории хотел бы верить сам Ли. Становились ли они от этого героями-изгоями, или просто изгоями?
Этот вопрос на данный момент оставался без ответа, поэтому Ли отложил его в сторону и вернулся к чтению. Когда он наткнулся на изображение разбитого локомотива внутри выгоревшего депо ричмонд-петерсбергской железной дороги, он сжал губы и крепко стиснул зубы. Ещё через несколько страниц он обнаружил самого себя, старого, мрачного и разбитого, стоящим на заднем крыльце арендованного дома, в котором они с женой жили в Ричмонде. Невообразимо смотреть на самого себя на фотографии, для которой ты никогда не позировал. Не менее жутким, чем фотография, оказался его прощальный приказ по армии Северной Вирджинии, записанный безошибочно узнаваемой рукой Чарльза Маршалла, который Маршалл столь же безошибочно написать не мог.
Ли прочёл вторую инаугурационную речь Линкольна, о планах продолжительного мира, которого тот пытался добиться, а через страницу он прочёл о пуле, которая убила Линкольна вечером в Страстную Пятницу 1865 года. Даже мысль, что президент мог пасть от рук убийцы, заставила Ли прищёлкнуть языком. Затем его пробила внезапная дрожь, как при приступе лихорадки. В ту самую Страстную Пятницу он видел Линкольна в Луисвилле, слушал, как он безрезультатно умолял Кентукки остаться в Союзе, даже общался с ним. Он поёжился. В результате поражения в том мире, который он знал, Линкольн хотел пожертвовать собой во благо Соединенных Штатов. В другом мире, когда в этом не было никакой нужды, его сделали мучеником в час величайшего триумфа.