— Я знаю, но ради какой цели? — Ли протянул ладонь и положил её на «Иллюстрированную историю Гражданской войны». — Как вы понимаете, я неоднократно и очень пристально изучил эту работу. Да, без вас наша борьба была бы проиграна; в данном случае вы говорили правду. Что же касается остального… вы говорили о тирании Линкольна в отношении нас, о безжалостной вражде между чёрными и белыми, о других ужасах, о которых в этой книге нет ни единого упоминания. О чём там упоминается, так это о продолжающемся поиске справедливости и равенства между расами, не завершённом даже в отдалённом будущем, но, тем не менее, жизненно важном, как для Севера, так и для Юга. Всё это, на мой взгляд, соответствует тенденциям, которые развиваются в моём веке, и в корне противоречит тем целям, что лежат перед вами.
— Чушь. — Руди отмахнулся от слов Ли. — Или вам нет никакого дела до того, что одна из ваших дочерей выйдет замуж за кафра и покорится его любовным объятиям?
Ли не особо заботило то, что его дочери вообще выйдут замуж. Он ответил:
— Нет, откровенно говоря, мне нет до этого никакого дела. Впрочем, нас это не касается, сейчас или потом. Несоответствие ваших слов и хода истории вынуждает меня задуматься, действуете ли вы и всё ваше Движение к Свободной Америке в соответствии с духом будущего, или для своего времени вы просто неуместны и отстали от жизни, каким был Джон Браун для своего.
Только что Андрис Руди был белым. Теперь он стал красным. Он сжал здоровенный кулак. Его гортанный говор проявился намного сильнее, чем Ли доводилось слышать прежде, когда Руди прорычал:
— Раз уж вы решили затащить Конфедерацию в ад, генерал Ли, я покажу вам, кто мы на самом деле. Я вам клянусь.
— Даже не думайте угрожать мне, сэр.
— Я не угрожаю, — произнёс Руди. — Я обещаю.
XVI
— Оставьте эт' дело мне, масса Роберт, — сказал Джон Дэбни. — Обещаю, я обо всём позабочусь, лишь бы ваша инаугурация стала особенной.
Роберту Э. Ли нравились подобные речи, хоть от младшего по званию во время войны, хоть, как сейчас, от распорядителя ресторана. Улыбаясь, он сказал:
— Полностью отдаю свою судьбу в ваши руки, Джон.
Шарообразный негр просиял.
— На выпивку поставлю стол мятных джулепов. Принц Уэльский, ему нравятся мои мятные джулепы, вы в курсе, сэр?
— Да, я слышал об этом.
Ли подавил улыбку — Дэбни рассказывал об этом по поводу и без. Однако всё было именно так; когда принц посетил Ричмонд в 1860 году, то возносил хвалу джулепам цветного до небес. Известность принесла Дэбни столько заказов на работу в ресторанах и барах, что он сумел выкупить свободу для себя и своей жены. Перед самым концом войны он открыл собственный ресторан и банкетный сервис. С тех пор никто в Ричмонде, кто хоть чего-нибудь стоил, не мог и подумать о массовом мероприятии без его надзора..
Взгляд Дэбни устремился вдаль, когда он добавлял некоторые детали к пиру, который будет устроен в честь вступления Ли в должность президента. Негр не умел ни читать ни писать; ему приходилось держать в голове детали всех приготовлений ко всем банкетам, которыми он занимался. Никто ни разу не замечал, чтобы он допустил хоть одну ошибку.
Ли прошёл в спальню своего номера в «Поухэттен Хаус». Там Джулия и его дочери помогали Мэри Кастис Ли одеться.
— Выглядишь очень мило, дорогая, — сказал он. — Этот кремово-жёлтый оттенок тебе очень идёт.
— Надо было сказать швее пошить к этому платью жакет, — ответила его супруга. — Снаружи сыровато.
— Как и всегда в начале марта, — признал Ли. — Но солнце всё же светит. Если бы я решил принять присягу в день рождения Вашингтона, по примеру президента Дэвиса, и не дожидаться 4 марта, то мы все стояли бы на Капитолийской площади посреди снежного бурана. Не самое поучительное зрелище для народа.
— Почему ты решил ждать? — спросила его дочь Мэри. — Учитывая наше кровное родство с Вашингтоном, я думала, ты последуешь примеру Дэвиса.
— По двум причинам. Одна из них — это страх за погоду, который оказался вполне оправданным. Вторая же — это то, что Конституция определяет начало президентского срока с 4 марта, а я желаю безукоризненно следовать каждому её положению.
Ли подумал о себе, как о лицемере. Следуя каждым даже самым бессмысленным мелочам в том, что касалось инаугурации, он намеревался обойти стороной гораздо более серьёзные конституционные запреты относительно рабства.
Ему совсем не нравилось чувствовать себя лицемером, поскольку такое поведение было чуждо и отвратительно его натуре. Однако демонстрация соблюдения малых правил помогала скрыть отступление от более крупных, а он был намерен от них отклониться. Успех такого человека, как Джон Дэбни доказывал бесполезность рабства получше любой аболиционистской листовки. Помимо бесспорных способностей ресторатора, у Ли имелась ещё одна причина привлечь его: если законодатели увидят успешного чернокожего в действии, возможно они будут более благосклонны дать и другим неграм пойти тем же путём.