Пока его товарищ по президентской гонке вступал в должность вице-президента, Ли оглядел море лиц, что смотрели на трибуну. Большинство стояли спокойно и внимательно прислушивались, стараясь разобрать слова клятвы Брауна. Внимание Ли привлекла небольшая группа в сотне или чуть больше метров в стороне — несколько человек пробивали себе путь локтями сквозь крепко сбившуюся толпу. Ли гадал, зачем они это делали — большинство были достаточно высокого роста, чтобы смотреть поверх голов.
Прогремел голос судьи Халибёртона:
— А теперь имею честь пригласить сюда генерала Ли, дабы он возложил руку на Священное Писание и присягнул своей должности.
Подходя к судье, Ли снял шляпу. Снова поднялся ветер и распахнул полы его пальто. Он попытался вернуть полы на место, надеясь при этом, что не застудится на холодном ветру.
— Положите шляпу на минутку, сэр, — тихо попросил его Халибёртон. Ли подчинился, прижав поле шляпы ботинком, дабы та не улетела прочь. Левую ладонь он положил на Библию. Снова возвысив голос, судья произнёс: — Поднимите правую руку.
И вновь Ли подчинился. Затем, предложение за предложением, он повторил президентскую клятву:
— Я, Роберт Эдвард Ли торжественно клянусь… что буду добросовестно исполнять обязанности… президента Конфедеративных Штатов… и сделаю всё от меня зависящее… чтобы защитить и сохранить… Конституцию. — По своей воле он добавил: — И да поможет мне Бог.
Пухлые щёки судьи Халибёртона раздулись ещё сильнее, когда он ухмыльнулся и протянул руку.
— Позвольте мне первому пожелать вам всего самого наилучшего, президент Ли.
— Благодарю вас, сэр. — Ли водрузил шляпу обратно на голову.
Словно по сигналу, оркестр вновь заиграл «Дикси». Толпа заголосила и захлопала, перекрывая музыку. Ли воспользовался этой парой минут, чтобы повторить про себя инаугурационную речь. Он надеялся, что она не затеряется в памяти, когда настанет время её произносить. Последние несколько дней он провёл, стараясь её заучить, но понимал, что ему недоставало политического опыта, чтобы удержать в голове столь длинные фразы.
Музыка прекратилась. Толпа стала… тише. Когда Ли решил, что стало достаточно тихо, он набрал воздуха в грудь и постарался, чтобы его голос звучал столь же зычно, как и у судьи Халибёртона:
— Ваше Ваше доверие, коим вы — народ Конфедеративных Штатов Америки — облачили меня, вынуждает меня слишком явно осознавать мои собственные недостатки. Более того, великие достижения моего предшественника, прославленного Джефферсона Дэвиса, президента-основателя нашей прекрасной Конфедерации, устанавливают такие стандарты, которым я могу лишь стараться соответствовать. Перед лицом тяжёлых невзгод он сумел обеспечить нам независимость от Соединённых Штатов, которые были решительно настроены этой независимости нас лишить. Он…
В этот момент порыв ветра сорвал с его головы шляпу, оставляя его перед выбором потерять достоинство, и позволить ей улететь, или потерять достоинство, и наклониться, чтобы её поднять. Шляпа, словно издеваясь, упала ему под ноги. Ли взглянул на неё. Прежде, чем ветер унёс шляпу прочь, он наклонился, чтобы подобрать её.
В том месте, где только что находилась его голова, что-то хрустнуло. «Пуля» — промелькнула мысль в неусыпной солдатской части его сознания. Он начал выпрямляться. Ещё одна пуля прорезала рукав его пальто, словно ножницами.
Судья Халибёртон никогда не бывал в бою. Всю войну он провёл на гражданской службе в Ричмонде. Но на его реакции это не сказалось. Он протянул толстую руку и сбил Ли с трибуны. Тот качнулся и упал на четвереньки. Мгновение позже рядом рухнул судья, издав крик боли, из его раненого плеча сквозь ткань проступала кровь.
Ли вскочил на ноги и начал карабкаться обратно на трибуну — ему хотелось посмотреть, что происходит — почтенное, даже в чём-то скучное событие, в мгновение ока обернулось кошмаром. Судья Халибёртон схватил его за лодыжку и потащил назад.
— Сиди здесь, дурень, — выкрикнул он. — Они же по тебе стреляют.
Эта мысль не пришла Ли в голову. Несмотря на то, что он прочёл об убийстве Линкольна в «Иллюстрированной истории Гражданской войны», сама мысль о политическом убийстве казалась ему столь же чуждой, как и существование параллельного мира, в котором Юг проиграл войну за независимость.