Он прокашлялся и повернул голову в сторону. Когда он вновь нашёл в себе силы глянуть на стоявшую перед ним толпу конфедератов, в его глазах блеснули слёзы, которых он даже не пытался скрыть. Коделл решил, что это были слёзы печали, а не слабости; это было выражение лица отца, чей любимый сын скончался от болезни, которую нельзя было вылечить.
Серьёзность сохраняли не все повстанцы. Какой-то невысокий широкобородый капрал, стоявший перед Коделлом, резко произнёс:
— Ну, чо, дядя Эйб, будешь ещё отнимать у нас ниггеров?
Это оказался Билли Беддингфилд; Коделл и не знал, что его снова повысили. При этом он был уверен, что ни Беддингфилд, ни большинство солдат-южан не владели ни единым негром.
Беддингфилд рассмеялся собственной шутке. К нему присоединилось немало солдат. Линкольн молча стоял на ступенях Белого Дома, ожидая, пока повстанцы притихнут. Когда они замолчали, он заговорил:
— Я стал президентом не для того, чтобы вмешиваться в работу основоположений любого штата, входящего в Союз. Я без конца повторял эту мысль на всех доступных площадках, и глубочайшим разочарованием в моей жизни стало то, что вы, южане, не придали этому доверия.
— А чо там тогда с Прокламацией об освобождении рабов? — разом выкрикнули с полдюжины солдат. Некоторые сопроводили вопрос неприличными комментариями.
Линкольн не дрогнул.
— Всё, что я совершил, я совершал с целью сохранения Союза единым и для его восстановления, когда он оказался разделён на части. Если бы я решил, что для этого мне придётся освободить всех рабов, я так и поступил бы; если бы я решил, что их следует оставить закованными в цепи, я бы так и поступил. В сложившихся обстоятельствах, я решил, что наиболее разумным решением будет часть из них освободить, а часть оставить как прежде — заметьте, что я не решился тронуть эти порядки на территории штатов, которые остались лояльными. Прокламация была оружием в моих руках в ходе войны против вас, повстанцев, и я им воспользовался. Относитесь к этому, как хотите.
— Сильно она тебе, бля, помогла, — сказал Билл Беддингфилд.
Некоторые солдаты рассмеялись. Однако Коделл задумчиво почесал бороду. Он и не знал, что Прокламация об освобождении рабов была избирательной; в газетах всё изобразили так, будто это была попытка вынудить рабов восстать против своих хозяев. Так и было, в некоторой степени. Однако ежели это был удар по правительству Конфедерации, а не по рабству, как таковому — значит, это было именно то, что утверждал Линкольн — неприятной уловкой, но, тем не менее, уловкой.
Президент федералов сказал:
— Лично я ненавижу рабство и всех, кто его поддерживает.
Произнесение подобных слов перед такой аудиторией требовало мужества. Он не стал противиться волне неодобрительных возгласов и ругани в свой адрес. Когда всё стихло, он продолжил:
— Впрочем, кажется, отменять подписанную прокламацию уже поздно. Многое с тех пор произошло. Однако ежели южные штаты решат вернуться в Союз, федеральное правительство полностью компенсирует владельцам стоимость освобождения людей, бывших у них в крепости.
Повстанцы расхохотались, громко и продолжительно. Линкольн склонил голову. Коделл вдруг подумал, что относится к этому человеку с уважением. Любой, кто продолжал держаться за свои принципы даже перед лицом полного поражения, обладал большей искренностью, чем он ранее приписывал Линкольну.
Линкольн выпрямился во весь свой немалый рост. Его чёрный костюм идеально подчёркивал движения; он был далеко не новым и надевался так часто, что уже принял форму своего владельца.
— Если моя гибель восстановит разъединённые штаты, я буду просить вас о расстреле, — произнёс он. — Если Союз падёт, жить мне станет незачем.
Для большинства политиков, подобные слова были пустыми разговорами. Глядя в преисполненное печалью грубо высеченное лицо Линкольна, Коделл понимал, что говорил он всерьёз. Но если он считал, что федеральное правительство имеет право диктовать штатам, что они должны оставаться в Союзе, который им больше не нужен, значит, он был искренен, но на вкус Коделла — искренен в своём заблуждении.
Некоторые конфедераты также восприняли его искренность буквально. Билли Беддингфилд начал поднимать АК-47. Коделл ухватился за винтовку и опустил её вниз.