– Хватит орать, Порфирий. Устал я от твоего крика.
Поцелуев немного успокоился и водрузил свое тело на диван:
– Вот так вот! Я брат, любого в порошок сотру, кто на нашу правду руку подымет. Бог одну правду нам дал и никакой «атомизацией» ее не заменить, согласен?
– Попробуй с тобой не согласись. Вы, сталинисты, уговорами не злоупотребляете. Сразу за горло…
– Да ладно, не прибедняйся только. Возьмешь тебя за горло. Да я и вообще учить тебя собираюсь. Чай, не мальчик уже.
– Не надо меня учить, Порфиша. Я потому на Родину стремлюсь, что в европах нынче модно верить в Сатану и не любить людей. И есть на Земле только одно место, где учат любить ближнего своего без притворства. Знаешь какое?
– Ну, что Сашхен, если ты дошел до мысли, что это место – православный храм, значит, еще не все пропало.
Отъезд Воли
Воля осталась одна. Нужно было что-то делать. С родственниками приемного отца из Кстова она почти не общалась, да те и не претендовали на теплые отношения, давно поняв, что им этого позволено не будет. Со стариками в Саврасове девочка дружила и каждое лето ездила к ним в гости. Вот и теперь она решила на время поехать к ним, но что предпринять дальше по большому счету, она не знала. Прошло уже три дня после похорон, но Воля не выходила из дома. Она пластом лежала в своей постели, плакала и стонала от обрушившегося на нее горя. На четвертый день поехала в Ляхов к матери, но врачи ее не пустили, сказали, что та никого не узнает и ни с кем не общается.
Потом она направилась в Кстово, но в тот же день уехала оттуда потрясенной. В бревенчатом доме, где жили старики она нашла одну бабушку, которая лежала под засаленными одеялами и сипло дышала. Оказалось, что дед умер сразу после возвращения с похорон сына и уже лежит на кладбище. За бабкой ухаживала дальняя родственница, которая прижилась в доме.
Она вернулась в Горький и узнала, что ее приглашает к себе начальник управления, который считал своим долгом принять участие в судьбе девочки.
Воля пришла к нему бледная и печальная, с заплаканными глазами.
Погребинский понимал, что его разработка заканчивается и не сегодня-завтра постановление об аресте будет подписано. Ему было трудно углубляться в дела с привычным вниманием.
«Повезло девчушке – думал он – отец застрелился, мать в психушке. Никаких указаний на причастность к заговорам. Не враги народа. Может быть, для нее это лучше всего. Сталин совсем с ума сошел, преследует детей своих жертв. Если бы Сергей не застрелился, быть бы девочке в Сибири. Теперь все проще. Надо ей помочь.
– Волечка, прости меня за то, что о твоем горе говорю. Но ничего уже не исправить. Папу не вернешь, мама неизвестно когда поправится. Что ты думаешь делать?
– Я буду жить и учиться. Мне до окончания школы год остался.
– А на что ты будешь жить?
– Пойду работать на завод.
– Тогда придется в вечернюю школу молодежи идти.
– Пойду в вечернюю.
– Ну, смотри. Ты девочка самостоятельная, взрослая. Сама выбирай. У меня к тебе только одно предложение будет, посмотри, вдруг тебе подойдет. В гагинском районе есть сельскохозяйственный техникум. Там у меня в райкоме близкий друг работает. Он тебя может в этот техникум пристроить. Какие плюсы? Во-первых, не надо заботиться о питании. В техникуме кормежка. Во-вторых будешь учиться и получишь хорошую профессию.
– Агронома?
– Агронома или там кажется, еще какие-то профессии связанные с землей есть. Зоотехники, мелиораторы, еще что-то. В-третьих, ты в школе комсорг, значит и там будешь комсоргом. Сначала избранным, потом освобожденным. Вот тебе и карьера. А главное, мой друг будет тебя оберегать. Мало ли что может случиться, жизнь сейчас непростая. Я ему наказ сделаю.
Воля задумалась. Не столько забота о хлебе насущном сейчас двигала ее мыслями и чувствами, сколько сложившаяся атмосфера в классе. Стать дочерью самоубийцы и сумасшедшей было страшно тяжело. Косые взгляды и шепот за спиной создадут на душе невыносимый гнет. Она даже не могла представить себе, как в первый раз после похорон отца придет в свой класс. Все ей стало немило в родном городе. Исчезло юное, восторженное восприятие жизни. Она стала холодна и равнодушна. Ритмы великой стройки уже не радовали сердце. Ни пролетавшие по улицам газики нового автозавода, ни бороздившие Волгу суда сормовских верфей, ни рев в небе истребителей не вдохновляли ее.
Она просидела всю ночь без сна в квартире, которая стала ей чужда и страшна. Утром позвонила Погребинскому и дала свое согласие на переезд. Тот сразу связался с гагинским райкомом, и согласовал ее приезд со вторым секретарем Владимиром Дмитриевичем Колосковым. Потом спросил, есть ли у нее деньги. Воля ответила, что немного осталось после родителей. Он посоветовал ехать поездом до Окоянова, а там с оказией до Гагина. Воля прибралась в квартире, сообщила коменданту дома о своем временном отъезде, собрала небольшой фибровый чемоданчик и отправилась на Московский вокзал.