Через два часа хирург районной больницы Корольков закончил ампутацию части левой руки Булая. Льнотрепалка разможжила ему кисть и половину предплечья. Врач наложил последний шов на культю и сказал:
– Ну, вот, Дмитрий Степанович. Дело сделано. Сейчас начнет заморозка отходить. Будет больно, потерпи. Полежишь пока у нас под наблюдением. Посмотрим, что и как. Потом отправим тебя домой. А когда заживет, оформишь инвалидность. Считай, повезло тебе, только одной рукой в жерло провалился. А ведь мог бы и двумя…
После недельного пребывания в районной больнице Дмитрий Булай появился в поселке. Ему не хотелось выслушивать соболезнования земляков, но он знал, что без этого не обойтись. Они будут приходить, выражать сочувствие, расспрашивать, давать советы. Таков закон жизни. Надо терпеть.
Рука сильно болела и думать о работе было рано. Дмитрий Степанович большей частью находился дома, ковыряясь по мелочам по хозяйству и по долгу лежал в постели, укачивая ноющую руку.
Мысли о случившемся одолевали его. «Посмотреть со стороны – какое-то издевательство над здравым смыслом. – думал он – Ни в чем не виноватый человек ради сохранения своей свободы должен изуродовать себя. Наверное, даже и ради того, чтобы избавиться от самого страха ареста. Ведь увечье еще ни от чего не гарантирует. Что происходит со всеми нами? Все это в корне не нормально. Если подобные вещи случаются, значит, устройство общества неправильное. Неправильное! В чем? Только в том, что над крестьянством осуществляется насилие? А разве крестьянство главный страдалец? Нет. Главный страдалец – классовый враг. И кого только в классовые враги новая власть не записала, и что только она с ними не делала! Но страшней всего то, что она невинных родственников своих врагов тоже во враги зачисляет. Не по-русски. Совсем не по-русски и уж никак не по православному. У расстрелянных командиров и жен и братьев и сестер репрессируют. У того же Тухачевского весь корень вырубили. Одну малолетнюю дочь в Сибирь отправили, остальных всех к стенке. Разве это можно понять? Эти расправы сами по себе носят инородный характер. На Руси всегда были жестокие наказания. Но только в опричнину случалось, что изводили весь боярский корень, да и то редко. Но ведь сейчас торжество трудового народа, как можно сравнивать с опричниной? Странное, ужасное и странное состояние мы переживаем. Не должно такого быть при справедливой власти. Не должно».
Булая не арестовали. Сыграла ли при этом какую-то роль его потерянная рука, он так и не узнал. Он продолжил посильно трудиться в своем маленьким колхозике, взяв на себя теперь роль пасечника. С нового урожая «Ясная Поляна» купила две семьи пчел, и у Дмитрия Степановича появилась работа, которой он отдавался всей душой.
Часть вторая
И думаю я – смейтесь иль не смейтесь —
Косьбой проворной на лугу согрет,
Что той, которой мы боимся, – смерти
Как у цветов, у нас ведь тоже нет.
И свежий ветер веет над плечами
И я опять страдаю и люблю…
И все мои хорошие печали
В росе с косою вместе утоплю
Зенон и Порфирий
Поначалу Александр Александрович полагал, что Порфирий потому больше всего любит возвращаться в тридцатые годы, в свою квартирку на Кузнецком Мосту, что в то достославное время он был на вершине популярности и ему там хорошо. Но чем больше профессор общался с критиком, тем больше понимал, что все не так просто. Постепенно он стал видеть, что Поцелуева привлекала атмосфера небывалых перемен, которые происходили в СССР. В стране бил вулканический источник воли большевистской партии, которая вела переделку общества непреклонным и размашистым способом. Имевший обзор над потоком времени, Порфирий видел, что нигде больше в мире нет такого дерзкого и самоотверженного рывка в будущее. И главное – он видел, что на пепелищах этого жестокого переустройства среди сорняков и пустоцветов пробился-таки цветок новой эры – эры социальной справедливости. Он был неказист и невысок, этот цветок, но он уже поднял голову и смотрел в небо.