1928 Ольга
Сергей крутил головой и хмыкал. Ольгу назначили начальником отделения, в которое она когда-то пришла стажером и поступила под его команду. Через шесть лет жена как кукушкин птенец вытеснила его из гнезда и заняла его место. Самого Доморацкого переводили с формальным повышением на хозяйственное управление. Сергей не хотел уходить с оперативной работы, хотя понимал, что чем дальше, тем больше отстает от политического момента. В стране ощутимо нагнеталась непонятная ему атмосфера страха. Если после революции враг был виден и понятен, то и бороться с ним было легко. Какие бы испытания не приносила ему оперативная работа, в самом главном он всегда осознавал, что борется с настоящим врагом. Теперь же шахтинское дело поплыло по стране как темный туман, смущая разум многих честных сотрудников ОГПУ, в том числе и Сергея. Своим нюхом старого оперативного волка Доморацкий чуял, что шахтинский процесс является каким то странным спектаклем. Так не ведут себя во время слушаний настоящие враги народа. А эти подсудимые охотно давали показания, улыбались и поддакивали прокурору, словно речь шла не о их, а о чужой судьбе. «Спектакль – думал Сергей, слушая трансляцию заседаний суда по радио – явный спектакль. Для чего?» Он не догадывался о вещах, которые быстро поняла Ольга: стране нужны условия для преследования оппозиции. Равноправная дискуссия с троцкистами и зиновьевцами слишком утомительна и безрезультатна. Она отвлекает от дел и мешает работать. Но страна не может позволить себе этого. Разговоры о будущей войне звучат повсюду. Значит, надо быстро устранять оппозиционеров и заниматься делом. Только как? Старый враг – буржуй и белогвардеец – был повержен. Значит надо найти нового и гнать его с таким шумом, чтобы под сурдинку разогнать и оппозицию. Ольга уже предчувствовала, что вслед за шахтинским процессом последуют новые громкие дела, и ловля врага станет главным занятием общества на ближайшие годы.
Для Сергея, любое оперативное расследование начиналось с конкретно го сигнала или факта. Но из Москвы уже начали поступать указания усилить борьбу против вредительства и основанием для разработки мог оказаться любой незначительный повод. Это действовало на него опустошающее. Многие его товарищи еще не совсем осознали, к чему клонится дело, но Доморацкий своим чутьем трудового человека сообразил: начинает твориться неправда. Сергей стал прикладываться к бутылке и бывало целыми ночами просиживал на кухне, напиваясь до пьяна и разговаривая сам с собой.
Ольга не очень беспокоилась по этому поводу. Попьет-попьет да и успокоится. Большинство сотрудников управления мало по малу входили в новый режим и в следственном изоляторе стали появляться первые арестованные по политическому подозрению, а не по факту противозаконной деятельности.
Большая часть из них была инженерами, на производстве которых случались чрезвычайные происшествия. Теперь любая крупная поломка агрегата или загорание ветоши в цехе рассматривалось только с точки зрения возможного вредительства и подозреваемые, конечно же, находились. Хлунова фигурировала среди передовиков, выявлявших наибольшее количество вредителей. Сергей не удивлялся этому. Он уже давно понял, что в Ольге прячутся темные силы. Это проскакивало и в семейной жизни, когда во время размолвок она пыталась ударить его побольнее, да и в отношениях с дочерью она не чуралась рукоприкладства. Слухи о том, что Ольга применяет насилие к арестованным доходили до него раньше. Но в тот период органы имели достаточно упорядоченный режим работы и даже внутренний контроль, который формально не допускал злоупотреблений. Хотя, в той или иной форме злоупотребления были всегда. Среди арестованных находились особо упорные и злобные, которым доставалось от следователей в виде затрещин или оплеух, а также шантажа и угроз. Но пыток в ту пору не было. Поэтому Сергей думал, что слухи об Ольге преувеличены и она скорее всего издевается над заключенными по мелочи – ущипнет, даст пощечину, пнет ногой. Баба она злая, что тут говорить. Но о том, что она с помощью насилия может выбивать показания и тем более всерьез причинять страдания, он никак не думал.