– Смотри, Ольгушка, тебе видней. Место ответственное, важное. На нем и погореть можно, если что. Так что тебе решать. Я-то за него не держусь, сама знаешь. Устареваю уже. А ты смотри – сказал он ей вместо напутствия.
А Ольга торжествовала. Теперь она станет владычицей целого отделения, в котором можно многое себе позволить. Хлунова не боялась тревожных времен, идущих сверху. Наоборот они ее вдохновляли. В следственном изоляторе теперь распространится слух о ее повышении, а вместе со слухом и страх. Сергей был одним из немногих сотрудников управления, не знавших, как на самом деле работает Хлунова. А она уже давно применяла истязания и добивалась нужных признаний. Другое дело, что следов у этих истязаний не было. Например, она любила привязывать допрашиваемого спиной к горячей батарее отопления и, хотя температура была недостаточной для появления ожога, десять минут в таком положении вызывали невероятные страдания. Люди начинали биться в конвульсиях и соглашались подписать что угодно. Были и другие способы, которые, впрочем, она применяла осмотрительно, так как можно было попасться. Теперь ее власть усиливалась и увеличивалась возможность дать волю своим тайным страстям.
А Сергей после перевода впервые за много лет взял полагающийся ему отпуск в полном объеме и поехал к родителям в Кстово. Как он не убеждал себя, что ничего особенного в его жизни не произошло, в глубине души саднило. Боль была тупой и ноющей, и нигде он не мог найти другого успокоения, как положив голову на руки матушки и слушая ее неспешные слова. Мать его, Полина Семеновна, ничем особенным от других женщин не отличалась, за исключением может быть, способности безответно дарить доброту окружающим, не ожидая благодарности. Да еще Сергей удивлялся тому, с какой болью они воспринимает беды далеких от нее людей. Было в душе ее растворено что-то подобное всеобъемлющей доброте, растворенной Господом в пространстве. Она очень любила своего единственного сына и радость от его появлений дома была светлой и бесконечной. Мать еще рано утром, когда он только едва проснувшись лежал в постели, присаживалась на краешке к кровати и начинала свои разговоры, которые лились журчащим ручейком и грели ему душу. Сергей только с годами стал понимать, как они ему необходимы, какая это великая ценность – материнская любовь. Вот и сейчас он не видел ни одного человека на свете, которому мог выплакать свою боль, кроме матери.
В их доме привычно пахло сухими травами и домашним хлебом. Старые сосновые бревна стен, ставшие красно-коричневыми от времени, источали приятный запах смолы. Сон в родительском доме был всегда легок и глубок. Доморацкий просыпался при первых лучах солнца и осознавал, что он находится далеко от мучивших его проблем, что все происходящее в управлении и в его семье, не связано напрямую с этим бревенчатым домом, с этим поселком, раскинувшемся на привольном волжском берегу. Как все это далеко от самой Волги, неспешным своим движением по-матерински успокаивающей завихрившееся в стране время. Он выходил на берег, ложился на подстилку и закрыв глаза слушал реку. Великая вода была частью великого пространства, которое шептало о вечности сущего и о бренности маленьких человеческих страстей. Сергей набирался мудрости и покоя под этот плеск волн. Он видел свою жизнь со стороны, как крохотную часть бесконечного бытия. Эта крохотная часть лишь на короткое время явилась под солнце и она уйдет снова во тьму и не надо оплакивать ее уход потому, что все великое движется без слез и страстей. Наполненный таким покоем он приходил к матери и они по долгу говорили о жизни. Сергей рассказал ей все, но при этом его уже не охватывало волнение. Он и рассказывал-то отстраненно, как будто это спокойным плеском шелестела неспешная волжская волна. Он говорил, что чувствует своим сердцем неправильное положение среди чекистов. Злые люди выбились вперед, а среди них его жена. Сергей уже не закрывал глаза на то, что Ольга злой человек. Пора ослепляющей влюбленности кончилась. Жесткий и закрытый от всех характер Ольги стал для него очевиден. Он осознал и то удовольствие, которое она получала от грубых разговоров, унижающих подчиненных и близких людей, ее готовность оскорбить и сделать больно.
– Она злая, мама, что мне делать? Ведь я дочку воспитываю, малышку совсем. И за семью обидно. А она как железная игла – колет любого, кто с ней хоть малость не по ее обращается.
– А на работе ее любят?
– Кто как. Рядовые сотрудники не любят, а начальству она нравится. А как же – передовица. Больше всех врагов народа ловит.