– Товарищи колхозники. Международное положение нашей страны заставляет нас принимать чрезвычайные хозяйственные меры. Вы все знаете, что международный империализм день изо дня точит на нас зубы и может коварно напасть. А в это время у нас нет нужных пушек и ружей, а рабочие на заводах не имеют прокорма для труда. Выход здесь только один – объединить руки и силы в коллективных хозяйствах и дать стране хлеба. Здесь каждый знает: частное подворье много хлеба не произведет. Не произведет оно и много мяса с молоком. Нужны фермы. Вот вы уже давно обобществили конную тягу. Теперь партия велит нам объединить и остальную животину.
– Всю подряд? – спросил чей-то голос.
– Да, товарищи, всю подряд. От мала до велика.
– И коров, и коз и кошек?
– Кошек можете оставить на развод, а полезную живность сведите в колхоз.
– Так у нас общих помещений нет.
– Найдете. Решения партии обсуждению не подлежат. Саботажники будут считаться кулаками и уничтожаться как класс.
– Значит, если я к примеру свою буренку не сдам, меня стрельнут? – просипел прокуренным голосом старик Коробков.
– Ликвидировать как класс – не значит стрельнуть. А экспроприировать и выслать в Сибирь.
– Чего-чего ексипировать?
– Лишить добра и отправить на мороз – подсказал старику Филька Пырин.
– Теперь уразумел. Так мы со старухой без буренки, почитай и так ексипированные будем. Только на мороз и остается.
– Предлагаю прекратить подстрекательские разговоры – прервал Коробкова Сердюков – я не уговаривать вас приехал, а привез вам распоряжение партии и правительства. В нем ясно сказано – коллективизация должна быть полной.
Народ безмолвствовал. Булай знал, что уже видавшие виды во времена «красного террора» и продразверстки, люди научились до поры до времени набрасывать платок на свой роток. До поры до времени они уполномоченного поостерегутся. А когда тот уедет, дадут себе волю.
После окончания схода Сердюков пошел ночевать к Булаю. Дети уже давно спали, а жена ждала его, читая Библию при свете керосиновой лампы. Дмитрий Степанович покрутил фитиль, сделал свет поярче, усадил гостя за стол и пошел в свои закрома добывать давно припрятанную бутылку самогона. Аннушка выставила на стол плошку отварной картошки, квашеную капусту и соленые грузди. Выпили по стопке и разговор принял тягучий, неспешный оборот. Булай раньше не был знаком с Сердюковым, которого перевели в Окоянов из Вадского райкома партии. Но он сразу понял, что это типичный выходец из работников мелких мануфактур, хорошо знающий народную жизнь, сметливый и не торопливый в решениях.
– Скажите, Прохор Петрович, как Вы теперь новую жизнь крестьянина видите? Ведь он с пеленок привык до зари вставать, скотиной своей заниматься, потом подворьем, землей… Это вся его жизнь. А мы ее отнимаем. Он нас не поймет, не поддержит.
– Согласен, Дмитрий Степанович, но что остается делать? Мы не от хорошей жизни людей через колено ломаем. Вот, оппозиция кричит: Сталин насильственную коллективизацию проводит, он враг русского народа. Таких крикунов сейчас хоть отбавляй. Хорошо, представим, что никакой коллективизации нет. Что мы имеем? Имеем простую вещь. С 1927 года сельское хозяйство начинает проседать. Почему? Во первых по тому, что наше земледелие сплошь средневековое и дает на одного работника очень малый урожай. А работников сильно поубавилось – ушли на стройки социализма. Во вторых, промышленность не в состоянии обеспечить товары народного потребления. Все наперед расписано, все обороне отдается. Нет в этом расписании обувных и одежных фабрик в нужном количестве. Что делает крестьянин? Очень просто он делает: нет у вас башмаков, так я вам зерна не продам. Вроде бы все понятно, но башмаков нет, потому что при бедном сельском хозяйстве государство не может построить дополнительных обувных фабрик. Оно не может построить, а крестьянин сокращает посевные, мол зачем мне излишки, все равно изымут. Замкнутый круг. Из него выход только один – принудительное укрупнение сельского производства. Как я уже сказал, через колено.
– Ох, велика цена, поймут ли ее люди?
– Я думаю, товарищ Сталин все правильно рассчитал. С мелкобуржуазной стихией бороться очень трудно, и село много страданий перенесет. Но, в конце концов советское село мы создадим. Другого хода нет.
– Значит, всю скотину до последней курицы обобществлять – правильный ход?