1933 Окояновский поселок. Голод
На рассвете в окно постучали. Булай отодвинул ситцевую занавеску и увидел женщину, обмотанную шалью. На руках она держала завернутого в ватное одеяло младенца, а рядом стояли еще два мальчика лет пяти-семи.
«Голодающие» подумал Булай и призывно махнув рукой, пошел открывать дверь. Тем временем поднялась с колен Аннушка, которая молилась перед киотом. Она взялась за ухват и стала доставать из теплой с вечера печи большой чугун с картошкой.
Весной тридцать третьего года в поселке стали появляться стайки голодающих из соседних областей. Все они просили подаяния, но невозможно было помочь каждому. Изможденные, похожие на покойников люди едва передвигались по улице, направляясь неизвестно куда. Путь их был понятен и ужасен: подальше от родных мест, где правит царь Голод и поскорее к последнему упокоению на обочине полевой дороги. Поселяне помогали беженцам как могли, но возможности их были крайне скудны. Сами они питались в основном картошкой и кое-какими соленьями. Хлеба было в обрез. Принудительные заготовки прошлой осенью были такими беспощадными, что ничего про запас припрятать не удалось. Заготовители подмели все колхозные сусеки, оставив зерна едва-едва на пропитание. Правда, обещали к посевной выдать семян из фонда государства. Окояновский район в зону самого страшного голода не попал, потому что здесь постоянно неплохие урожаи давала картошка. Вот на ней всем миром и сидели уже третий год. И хотя она подчас в горло не лезла, люди называли ее кормилицей. Заготовители, конечно, общественную картошку тоже изъяли, но у каждого колхозника были припрятаны в поле свои бурты. Кормилица, в отличие от зерна, в земляных ямах под снегом чувствовала себя неплохо, почти не гнила и сохранялась до следующего урожая.
Женщина устало переступила через порог, перекрестилась на образа и сказала:
– Спаси Вас Христос за то, что пустили погреться. Идем в Большие Ари, а дальше в Гагино.
– Раздевайтесь, отдыхайте, как Вас зовут? – отозвался Булай.
– Полина я, Полина Черкашина из города Лунино, что под Пензой. А это детки мои – Ванечка, Петечка и Машенька.
Булай взглянул на детей и сердце его сжало болью. Их огромные глаза и изможденные лица, тонкие пальчики и синюшный цвет кожи выдавали давнишний голод. Машенька лежала на руках у матери неподвижно, младенческие щечки ввалились, а кожа обтягивала совершенно лысую головку.
Аннушка поставила на стол плошку с большими неочищенными картофелинами и налила каждому понемногу козьего молока. Глаза детей заволокло желанием есть, но они не потянулись к миске, а посмотрели на взрослых. Видно случалось, что их били по рукам.
– Ешьте, хлопцы, ешьте. И Вы, Полина, кушайте.
Мальчики степенно и бережно взяли по картофелине и стали есть их прямо с кожурой. Они знали, что в кожуре много полезного. Полина тоже взяла картошину и, аккуратно пережевывая стала рассказывать о себе.
– У нас голод сильный. Особенно в Пензе и в районных городах. Все, что было съестного, давно съели. И собак и кошек. Этой зимой много людей умирает.
– А что, крестьяне ничего не привозят на обмен?
– Обмен запрещен – сразу трибунал. Положено сдавать в кооперацию, а там полки пустые.
– Может у крестьян тоже хлеба нет?
– Не знаю, как сказать. Вы ведь тоже крестьянин, еще обидитесь.
– Говорите, не обижусь.
– У нас в Лунино все говорят, что крестьяне хлеб придерживают. Конечно, больших запасов у них нет – уж который год урожаи худые. Но ведь худые-то урожаи все таки собирали, каждый знает. Кое-что запасли. Только люди говорят, партия мужиков коллективизацией обидела, они с ней и поругались. Не хотят ей помогать. У нас несколько восстаний было, уполномоченных по заготовкам убивали.
– Значит, на деревне голода нет?
– Ой, не знаю. У нас же у всех родня на деревне живет. Мы не слышали, чтобы там умирали. Раскулаченные по дороге в Сибирь от морозу и голоду точно мерли. Это доподлинно известно. В деревне, видать, полегче. А вот у нас, в Лунино, уже сколько человек раньше срока на погост снесли.
– Что, разве власть не помогает?
– Кому как. Начальство и рабочие на заводах пайки получают. А я вдова, муж мой год назад от тифа умер, рабочим на лесопилке был. Мне, почитай, ничего не дают. Вот и пошла по миру. Сейчас в Гагино перебираюсь, там у меня золовка с мужем, чай не выгонят.