– Может, это ступень развития?
– Ты, Сашхен, пойми: чертовщина в России свободно гуляет. Ты посмотри, кто вокруг Путина собирается: дивизия «Мертвая голова», пустые души! Это стадо ослов, которые строят умные морды, сладко жрут и жутко размножаются. Но по скудости души, по равнодушию к народу и по страстной любви к самим себе они не в состоянии построить честную и достойную жизнь. И не дай Бог, в стране случится заваруха, недовольства и всякие протесты, в том числе и уличные. Власть без совести будет с ними бороться не только по-ельцински. Вдобавок она вспомнит и про неправедный сталинский суд. Попомни мое слово, Сашхен, вспомнит.
– А как же власти избежать такого пути?
– Только истинным верованием. Не свечкодержанием некоторых политиков, а ночными слезами перед киотом и стонами: «Боже, прости меня, грешного». Тогда и понимание пути придет. А эти …. Боже ж ты мой! Верой, страстной верой! Только тогда власть будет сильная и справедливая.
1937 год
Сергей Доморацкий мучился от непонимания и от неприятия того, что происходило в стране. Сумерки, постепенно опускавшиеся на Советский Союз с момента убийства Сергея Кирова в декабре 1934 года, окончательно превратились в ночь к началу 1937. Два года изо дня в день в стране накалялась атмосфера классовой борьбы. Партия во главе со Сталиным не покладая рук искала и находила новых врагов и врагами этими оказывались в первую очередь политические и государственные работники страны. Но не могло это всеобщее умопомешательство не затронуть и граждан, совершенно к делу государственного строительства непричастных. Сам подход к методам борьбы как к «чисткам» подразумевал, что вместе с «сором» будет выметена и часть чистого человеческого материала.
«Зачем это делают? – спрашивал себя Сергей – что дает эта массовая охота на людей, ведь она их только запугивает и делает хуже?». Но ответа он не находил, как не находили его и сотни его товарищей. В сознании каждого из них существовал образ мудрого и дальновидного товарища Сталина, который никак не соответствовал происходящим вокруг черным делам. Все они считали, что до Сталина не доходит правда об этих делах и все испытывали отчаяние от этого непонятного для них положения.
Своего апогея эта кампания достигла, когда чистки захлестнули и самих «чистильщиков» – органы НКВД. Правда, первые неправосудные расправы над чекистами прошли еще по расследованию убийства Кирова. Тогда была репрессирована большая часть ленинградского управления. Но это был только первый случай. Кровавый конвейер внутренних расправ наступил двумя годами позже. В органах установилась атмосфера истерического поиска врагов под каждым столом и эта атмосфера окончательно разделила сотрудников НКВД на два лагеря. Крохотное меньшинство из них сохранило в себе способность трезво оценивать происходящее. Они пытались протестовать против беспредельного террора, который волной накатывал на страну. Сначала их терпели, а потом пришла пора их причисления к лику врагов народа и ликвидации. Вслед за арестом бывшего шефа НКВД Генриха Ягоды в 1937 году Николай Ежов начал уничтожение всех сотрудников, высказывавших хотя бы малейшие сомнения в необходимости террора. Арестовывали и тех, кто никаких сомнений не высказывал. В Горьковском управлении сначала взяли заместителей, потом половину начальников отделов и четверть начальников отделений, затем очередь дошла до рядового оперативного состава. В Управлении работала выездная бригада из Москвы. Чекисты точно также ждали ночных арестов, как сотрудники обкома партии и областного исполнительного комитета.
В эту пору управление перешло на плановый график арестов иностранных шпионов и врагов народа. Каждый отдел получал помесячный план по числу шпионов. Помимо немецких, американских и прочих белокожих шпионов в Горьком предписывалось арестовывать агентов японской и турецкой разведок. При этом количество выявлений должно было расти с каждым месяцем. Дошло до того, что каждый оперативник отчитывался за выявление нескольких иностранных агентов, в том числе азиатских, в месяц. Если с арестом агентов европейских спецслужб дело обстояло проще и их можно было сочинить в любом советском учреждении, то за китайскими шпионами приходилось идти на рынок и подбирать там таджиков и туркменов. Однако показатели поимки шпионов мало помогали. У выездной бригады был свой план и она арестовывала сотрудников Управления без учета их оперативных успехов. В СССР наступили времена инквизиции и как бывает в такие времена, люди медленно скатились в состояние раздвоенности сознания, даже не замечая, что живут в сумасшедшем доме. Нормы морали растворились и исчезли. Их заменили инстинкты выживания. Каждый подозревал каждого. Доносительство процветало, потому что доносчики своими доносами надеялись выслужиться перед властью и сохранить себя. Это не получалось, потому что и сама власть превратилась в сумасшедший дом, в котором нормальная логика умерла. Того, кто слишком часто доносил, могли заподозрить в том, что он делает это для маскировки своей шпионской сути. Николай Ежов, врожденный ренегат крошечного роста, не обладал интеллектом, способным осознать весь ужас созданной им системы. Так же, как и обреченность своих попыток выслужиться перед Сталиным чудовищным террором. Даже Ягода, осквернивший звание человека мерзкими поступками, был по сравнению с Ежовым великой личностью. Ежов являл собою тупое и кровавое орудие Сталина, не способное понять ту меру ответственности, которая ляжет на него за искоренение нравственности в НКВД.