Сергей под чистку не попал, потому что должность хозяйственника не предполагала первоочередных подозрений в подрывной деятельности. Но внутри его окреп протест против происходящего и он знал, что однажды этот протест вырвется наружу. Он сильно изменился, стал замкнутым и нелюдимым. В свободное время уезжал к родителям в Кстово, благо поселок находился всего в двадцати верстах от областного центра и туда по Волге бегали пароходики. Иногда он безнадежно пытался спорить с женой, но понимания с ее стороны не находил. Ольга считала политику Сталина правильной и умела обосновать ее требованиями классовой борьбы.
Она вообще чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде. Ей нравилась атмосфера насилия, нравилось торжество темных сил в душе, хотя она никогда не демонстрировала их напоказ. Ольга совсем не боялась, что однажды придет и ее черед попасть под террор. Какая-то необъяснимая уверенность в собственной безопасности жила внутри нее. Уверенность в том, что сейчас пришло именно ее время и те силы, которые торжествуют в стране, ее не тронут.
Хлунова носила в управлении кличку «Тихоня». Сотрудники сплетничали, что Тихоня любит допрашивать женщин и при этом по применяет к ним особенные меры. С тридцать седьмого года «органам» было официально разрешено применять насилие над «врагами народа». Это привело к повсеместному насаждению средневековых пыток. Горьковское управление в этом деле ничем не отличалось от других управлений. В его камерах подследственных подвергали разным формам издевательств. Били палками по спине и конечностям, применяли дыбу, избивали ремнями и плетками, а также практиковали знаменитый конвейер: лишали сна и пищи при непрерывных допросах.
Некоторые следователи и оперативные работники быстро привыкали к крови и стонам арестованных и занимались пытками как само собой разумеющимся делом. Другие вынуждены были скрывать отвращение к ним, чтобы выжить. Редкие кончали с собой, осознав невозможность жить дальше в такой атмосфере. Но для Ольги это было лучшее время ее биографии. Каждый раз, направляясь на допрос, она ощущала подъем, будто ее ждала необычайная радость. Она и вправду начинала допрос с веселой улыбкой, но те, кто у нее уже побывал, знали, что будет дальше. Дальше всегда происходило одно и то же. Чем дальше, тем больше она теряла веселое настроение и озлоблялась. При этом не важно было, как ведет себя допрашиваемый. Она всегда была недовольна его поведением и доводила дело до пыток. Хлунова никогда не пытала в состоянии истерии, как это случалось с другими следователями. Она делала это спокойно и методично, словно исполняла формальные обязанности. При ней всегда была коробочка с иголками, которая хранилась в кармане гимнастерки. Поначалу она прокалывала женщинам соски грудей, а мужчинам загоняла иглы под ногти. Потом стала совершенствовать свое искусство и проконсультировавшись с тюремным врачом, научилась находить на теле нервные узлы, при уколах в которые арестованные беспамятно кричали и бились в конвульсиях.
Ольга работала по двадцать часов в сутки, забыв про сон и отдых, но получая при этом своеобразное наслаждение. Пытки, которые она устраивала для подследственных давно превратились для нее в оргии, потому что она испытывала при них острые оргазмы, невозможные в обычных условиях. Она стала зависимой от этой разновидности садизма, берущей человека в плен хуже наркотиков. Когда-то на курсах повышения в Москве Ольга видела документальные кадры об экспериментах немецких ученых-психологов над крысами. Ученые вживляли микроскопический электрод в «зону удовольствий» головного мозга грызуна и проводили в клетку рычажок включения импульса. Крыса быстро обнаруживала, что прикосновением к рычажку влечет острое наслаждение. Через некоторое время животное превращалось в автомат, который бесконечно жал на рычажок, падал от усталости и снова поднимался, чтобы жать на рычажок, вплоть до полного истощения сил. Теперь она напоминала собою это млекопитающее, рычажком которого стала жизнь других людей.