Эвелина вздрогнула и повернула голову, будто почувствовав его присутствие. Рот приоткрылся, и с омертвевших губ упали слова:
— Почему ты не пришёл? Я же отправила ворона…
Она искала его взглядом, но не могла разглядеть из-за слёз.
Гердеинец, старавшийся над ней, с гортанным стоном излился и отодвинулся, чтобы уступить место следующему. Словно только этого и ждала, Эвелина с неожиданной стремительностью изогнулась и вцепилась пальцами в его ножны.
В темноте тронной залы хищно блеснула полоска стали, и на запачканный мрамор упали алые капли крови.
— Последний император мёртв! — выкрикнула Эвелина, прижимая разрезанную ладонь к полу, за что тут же получила оплеуху от гердеинца.
Мужчина смачно выругался и для острастки пнул её сапогом, но его участь уже была предрешена — к центру мозаики, вытягивая из девушки жизнь, потянулись тонкие золотистые нити.
От их прикосновения узор вспыхнул магическим огнём: зелёным, малиновым и голубым, — и хозяйничавший во дворце ветер сам собою утих.
Нахмурившись, Джерисар вскочил с трона. Только поздно.
— Последний император мёртв, — повторили за Эвелиной тысячи голосов.
На мгновение Талиан смог увидеть находящихся в зале нэвиев покойных императоров — они заполнили всё пространство, величественные и исполненные праведного гнева, — а потом мраморный пол растрескался по линиям узора и из трещин хлынули потоки света. Дворец затрясся, словно под градом ударов, и Талиана снова подкинуло вверх.
Теперь он стоял снаружи и смотрел, как громада императорского дворца с невообразимым грохотом оседает в море.
Уже рухнули в воду последние камни, опустилась к земле витавшая в воздухе пыль, смолкли стоны раненых, а видение всё не заканчивалось.
Талиан отвернулся от бурых, окрашенных кровью волн и снова увидел его: лучник, погубивший Маджайру, стоял с шлемом в руках и молча разглядывал морскую пучину, ставшую сегодня общей могилой равно как для морнийцев, так и гердеинцев.
— Ты погиб, дядя, — произнёс юноша хрипло и зло сощурил и без того узкие глаза, — зато вместе с тобой погибла империя.
Сознание окутала темнота, а мгновением позже Талиан обнаружил себя, уткнувшимся носом в траву и дрожащим от холода посреди жаркого дня.
Перевернувшись на спину, он прикрыл глаза локтем, чтобы спастись от яркого солнца, и сжал пальцы в кулак.
Раньше видения будущего преследовали его только в кошмарах. Неужели фарьянка перестала действовать? Но он пил её каждый вечер. Куда уж больше?!
Череду безрадостных мыслей разорвал звук хлопающих крыльев, тяжесть опустилась на грудь, и, приподняв руку, Талиан увидел ворона. Бусина птичьего глаза уставилась на него в упор. Чёрная голова вопросительно склонилась, и в тело впились острые когти, будто ворон проверял: живой он или нет.
— Ну давай. Что ты должен мне передать?
Талиан потянулся к ворону магией, перехватывая контроль, и углубился в его воспоминания, пока перед ним не появилось осунувшееся девичье лицо.
Тёмные мешки под глазами, впалые щёки, просматривающийся сквозь кожу череп — если бы не голос, он никогда бы не узнал Эвелину.
«Талиан, выезжай сразу, как только получишь послание. Потом будет поздно. На рассвете все умрут», — срывающимся голосом прошептала она и протянула ворону голубую ленту.
Странно… Он рассчитывал увидеть Маджайру. У Эвелины ведь не было дара. Так почему именно она?
Талиан возвращался к воспоминанию ворона снова и снова, пока не осознал: смотреть нужно не на обезображенное голодом лицо, а в глубину глаз — туда, где, сродни безумию, горел огонь неподдельной отваги.
Эвелина ждала его и верила: он придёт.
И даже в видении будущего… она ведь с самого начала знала, как уничтожить дворец, но не сделала этого ни когда гердеинцы ворвались в тронную залу, ни когда стала пленницей Джерисара, ни когда её обесчестили.
Эвелина не прекращала верить в него. Она терпеливо ждала, отыгрывая у судьбы одну минуту за другой, и лишь когда надежда угасла, произнесла те слова: «Последний император мёртв».