Он для неё — мёртв.
Талиан ударил кулаком по земле. Только как ей помочь? Когда до Джотиса не меньше трёх дней пути! И пехотинцев ему никак не ускорить, а всадников со всех армий наберётся четыре сении — всего! Жалкие четыре сении! Даже если прибудут к рассвету, что они смогут сделать против войска Джерисара? Он бросит лучших воинов в смертоубийственную атаку и погибнет в ней сам. Таков будет итог.
Вот был бы у него маг воздуха! Можно было бы ускорить солдат, но и Демион, и Дикалион, и даже дива Марьяна — все оказались магами воды.
А что если… если не пороть горячку и никуда не торопиться, а принести танье Радэне трупы и попросить воскресить? Это выход! Хотя…
Если дворец рухнет в море, где их искать? Эти трупы?
В голове снова прозвучали слова гердеинского лучника о гибели империи, и Талиан вспомнил о тех вещах, которые воскресить никак не получится.
Вместе с дворцом море поглотит и казну, и библиотеку, и кабинет отца со всеми договорами и долговыми расписками. Бесценные свитки окажутся потеряны. Талиан никогда не разберётся в природе своего дара и, не овладев магией в полной мере, не передаст тайное знание детям. А без магии, лежащей в основе военной мощи и благополучия Морнийской империи, что будет тогда?
Жгучая досада выжигала в груди воздух и подгоняла сердце. Талиан так старался успеть, столько сделал, но этого оказалось недостаточно. Всех испытаний и боли — недостаточно!
Жизнь требовала от него совершить ещё один, последний рывок. Или, правильнее думать, предпоследний?
Ведь мало ему будет оказаться у стен императорского дворца к рассвету. Ещё нужно сразиться с гердеинским войском, одолеть Джерисара и того странного лучника-мага.
Только как это сделать? Когда даже на предпоследний шаг не осталось сил...
Драгоценное время уходило, а Талиан продолжал лежать на земле — раздавленный увиденным и неспособный принять решение.
Ему хватало смелости — или дурости? — сорваться с места и понестись туда самому. Но кто же его одного отпустит? За ним пойдут люди. И какой бы ни оказалась цена победы, она будет оплачена кровью. Только не его, а чужой.
Плевать, что он лучший воин. Плевать, что самый сильный маг. Прежде всего, он император, а значит…
Люди будут гибнуть, защищая его.
Они все погибнут.
Ворон недовольно каркнул и развернул крылья, словно увидел впереди опасность. Точно. Нужно дать знать Эвелине, что её послание дошло.
Талиан стряхнул с себя птицу и сел. Глаза искали что-то, что сошло бы ответ, но ничего подходящего не находили, а бумаги и чернил, как назло, с ним не было.
Не найдя ничего, Талиан отрезал с затылка прядь волос. Подумал ещё и сорвал цветок подорожника — символ терпения. Перемотал всё голубой лентой и вложил в клюв.
— Лети, — произнёс он, отпуская птицу, и ворон, ведомый его волей, устремился в небо.
Глупо было отрезать себе дорогу назад. Но раз Талиан вложил в клюв цветок подорожника, раз попросил набраться терпения, теперь должен был ехать. Пусть даже и навстречу собственной смерти.
Когда ворон превратился в чёрную точку, Талиан поднялся с земли, поймал коня и поскакал в лагерь.
Его встретил частокол из брёвен, за которым, как в развороченном муравейнике, кипела работа. Солдаты устанавливали палатки, таскали воду, разводили костры, а особо провинившиеся рыли выгребные ямы и окружали лагерь рвом.
Теперь, когда до Джотиса осталось всего ничего и разведывательные отряды противника могли обнаружить войско на подходе, никакая предосторожность не казалась лишней.
В царящей суматохе Талиан без труда отыскал сения Брыгня. Старый вояка — с лицом, иссечённым шрамами, и проседью в каштановых волосах, — подперев руками бока, с высоты установленной в центре бочки обозревал лагерь. Стоило ему задержать на каком-нибудь солдате взгляд чуть подольше, как тот моментально ускорялся или подыскивал себе полезное дело.
— Есть новости, — прокричал Талиан, привлекая к себе внимание. — Я получил весточку из Джотиса. Мы должны быть там на рассвете, иначе гердеинцы возьмут дворец штурмом. Нужно собираться и выезжать прямо сейчас.
Сений Брыгень спрыгнул к нему с бочки и, нахмурившись, спросил: