Сняв с пояса рог, Талиан протрубил сигнал «готовность по команде». Низкий, утробный звук разнёсся над головами людей — и растянувшаяся змеёй колонна, где каждый всадник, как чешуйка на шкуре, блестел в свете заходящего солнца золотым и багряным, зашевелилась.
Провожающие отхлынули в стороны, и на пронзительно долгий миг тысячи людей замерли в общем нетерпеливом ожидании.
Когда на щиколотке сомкнулись влажные от волнения, горячие пальцы, Талиан вздрогнул от неожиданности. Ощущение оказалось довольно специфичным и оттого неприятным. Он покосился на оставшегося внизу лекаря — с мечтательной улыбкой на лице юноша щурился, глядя на солнце, — и отповедь умерла, не успев родиться.
«Теперь закончили, — произнесла Радэна прямо у него в голове. — Отправляйся в путь и… Не смей сдаваться! Я хочу увидеть тебя снова. И, может быть, тогда поцелую».
«Ха! Поцелуешь — никуда не денешься!» — ответил ей Талиан и, давя на лице смешок, протрубил в рог.
Войско наконец тронулось: тысячи воинов и он вместе с ними отправились навстречу судьбе — и на смену нервозности пришло спокойствие.
Всё. Конь несёт его к столице. Бояться поздно, и как-то бессмысленно даже, ведь, не распрощавшись с честью, с дороги уже не свернуть.
А дорога — вот она! Стелется впереди серой лентой, светлой даже в сгущающихся сумерках, и кони по ней летят, точно пущенные из лука стрелы. Словно тысячи стрел! И звон копыт оглушает, и солнце слепит глаза — такое близкое и одновременно далёкое.
И отчего-то кажется, что если они ускорятся ещё чуть-чуть, ночь не наступит уже никогда и солнце так и будет вечно клониться к закату, окрашивая доспехи в кроваво-алый.
Но всё-таки солнечный свет потихоньку слабел, и после очередного поворота на фоне яркой закатной полосы появилось крошечное тёмное пятнышко, походившее на кулак с отогнутым вверх большим пальцем.
Императорский дворец.
Талиан знал, что увидит его ещё издалека, и всё равно сердце дрогнуло и забилось чаще. Там ждёт сестра. Там его дом.
На глаза навернулись непрошенные слёзы. Он не видел Маджайру почти целый год. Какой встретит теперь? Ещё человеком или уже чудовищем из видения на третьей стадии магического выгорания? Успеет ли обнять?
Хоть человеком, хоть кем — обнимет, а там…
Там и умереть будет не жалко.
Ну вот опять! Мысли о поражении и смерти догнали его, но уже без прежнего страха, а с каким-то мрачным равнодушием, словно конец предрешён и любая борьба бессмысленна. И солнце, как будто испугавшись их, тотчас скрылось за горизонтом.
А вместе с ним из мира ушли яркие краски. Тёмно-серое море билось теперь в серый галечный берег, по которому тянулась светлая, посеребрённая лунным светом дорога, а справа от неё темнели и нависали над головой, давя тяжестью, кромешно-чёрные холмы.
Серебряный, серый, чёрный — три цвета тоски, и только перстень на пальце полыхал синим огнём.
С момента появления Брыгня-Анлетти магическая вещица окончательно сломалась. Талиану и раньше казалось, что расстояние между ними сокращается, а теперь перстень и вовсе говорил, что тан Анлетти обогнал его и ждёт впереди, но такого не могло быть.
На душе заскребли кошки: больно так, глубоко. Талиан совсем забыл, как бывает, когда тан Анлетти рядом. Такой сильный, властный и мудрый. Недосягаемый. Это ведь тан Анлетти придумал, как можно одновременно ускорить войско и, замкнув круг, убить Джерисара. Не он.
А он... только и делал, что заглядывал мужчине в рот и ждал от него решения проблемы — ну точно неоперившийся птенец! Думал, что чего-то добился, что вырос, но сравнение больно ударило по самолюбию.
Сколько лет должно пройти, прежде чем он достигнет того же достоинства и внутреннего величия? И — главный вопрос — есть ли у него это время?
Время…
Пальцы на щиколотке напряженно сжались. Лекарь бежал за конём из последних сил и, стоило Талиану, сжалившись, протрубить привал, кулем рухнул на землю. Грудная клетка юноши вздымалась вверх высоко и часто, и выдохшимся оказался не он один. Многие рабы, поправ приличия, разлеглись на обочине дороги.
Из хвоста колонны к нему добрался Демион, как никогда серьёзный и хмурый.
— Ну куда унёсся-то?