Сейчас сестра держалась гораздо уверенней. Пока Зюджес разыгрывал дурачка и отвлекал его вопросами, возникшая заминка сгладилась. И если бы Талиан не знал друга с детства, решил бы, что это произошло само собой.
— У мира нэвиев есть одна важная особенность, — продолжила Маджайра ровным тоном, хотя по её лицу стремительно разливалась мертвенная бледность. — Здесь невозможно лгать. И что-то скрыть из прошлого тоже невозможно. Поэтому… прошу тебя… дай мне руку первым.
— Первым? — переспросил Зюджес.
— Хочу тебе кое-что показать.
Закрыв глаза, она протянула Зюджесу руку и тот неуверенно её сжал. Следующие несколько минут прошли для Талиана в угнетающем молчании, изредка нарушаемом лишь всхлипами сестры и хрустом костяшек пальцев, с которым друг, багровея лицом, всё сильнее стискивал кулак.
— Вот же мерзавец! — выдохнул наконец Зюджес. Его трясло от едва сдерживаемой ярости. — Это надо было… Тьфу! Талиану нельзя на такое смотреть!
— Это его убьёт, — согласилась Маджайра.
— Эй! Не говорите так, будто меня здесь нет, — вяло возмутился Талиан.
Всё его негодование, не успев зародиться, разбилось, как волны о скалы, о беспомощный взгляд сестры. Маджайра подняла к нему глаза и словно бы не увидела. Она едва-едва зашевелила губами, выдавливая из себя одно слово за другим:
— Я убила отца. Мне жаль. Он значил… много для тебя. Я знаю. И я соврала. Прости. Не могла сознаться… Никак не могла… Прости. Я… Не хотела… Не собиралась… Но он… Так получилось. Я убила его. Я убила... родного отца.
Маджайра замолчала. Брови на её лице сошлись к переносице и болезненно изогнулись, стирая с лица привычное высокомерное выражение. Губы предательски задрожали, и только дыхание осталось размеренным.
Вдох-выдох. Выдох-вдох.
Талиан следил за тем, как высоко поднимается и опускается её грудь, и не понимал, почему они так переполошились. Чего от него ждали? Обиды? Досады? Злости? Или, может быть, слёз?
Он не чувствовал ничего — внутри было пусто.
Приблизившись, Талиан молча обнял сестру: устроил её подбородок у себя на плече, провёл ладонью по растрёпанным волосам и крепко прижал к груди, сплетая пальцы рук вместе.
Стоило это сделать, как он провалился в чужие воспоминания, будто в колодец. На мгновение возникло щемящее чувство полёта — картины из жизни сестры замельтешили перед глазами так быстро, что невозможно было ни осознать, ни запомнить их, — которое оборвалось резкой вспышкой.
Проморгавшись, Талиан увидел уже знакомую ему дверь отцовского кабинета, которую перед ним услужливо распахнули стражники.
Маджайра застала отца в обнимку с кувшином вина, уже порядком выпившего, раскрасневшегося и обрюзгшего. Листы договора с Гердеином, который тот должен был подписать, в полном беспорядке валялись на столе, на полу и на плетёной кушетке. Практически все они были измяты, разорваны или забрызганы вином.
Сестру увиденное привело в ярость. Маджайра завизжала так пронзительно и громко, будто её резали, и в следующую минуту на отца обрушился поток обвинений.
Талиан не прислушивался к словам. Он пристально следил за тем, как лицо мужчины медленно багровеет, как опасно темнеют его глаза, а губы сжимаются в тонкую, едва заметную линию.
Когда тот, покачиваясь, встал из-за стола, нужно было бежать. Все инстинкты воина вопили об этом. Но сейчас не Талиан управлял телом, а Маджайра. Не замечая опасности, она, будто нарочно, подалась отцу навстречу.
Сестра говорила о каком-то договоре, процентах по займу и сроках возврата денег, когда её сбила с ног увесистая оплеуха. Спину, врезавшуюся в край кушетки, обожгло болью не меньше, чем полыхающую щёку.
Голова ещё кружилась, когда отец ухватил Маджайру за ворот туники и безжалостно потащил вверх. Тонкая ткань предсказуемо не выдержала и треснула, выпуская на свободу две полновесных груди. Тогда же на пол вместе с порванной золотой шейной цепочкой упал и кинжал — будущее орудие убийства.
Нащупав руками опору, сестра попятилась и неловко вползла на кушетку.
— Отец! — вскрик Маджайры прозвучал полузадушено и беспомощно.