Её наконец догнал страх.
— Всё при тебе. Лицо! Грудь! Зад! А ты… Ты! Забиваешь себе голову какими-то процентами. Уже давно могла соблазнить гердеинского посла.
— Отец!
— Не смотри на меня, как оскорблённая невинность! Каждый, кто видит тебя, мечтает затащить в постель. Чего бы и не порезвиться? На пользу отца и страны, а?
От него убийственно несло алкоголем, но язык не заплетался и глаза не заливала пьяная муть. Не будь такого сильного запаха, Талиан подумал бы, что тот трезвый.
— Я не шлюха!
— А лучше бы была! — отец схватил её за подбородок и больно стиснул пальцами щёки. — У всех дочери как дочери, и только мне досталась гордячка и ледышка. Зачем природа наделила тебя красотой, скажи? Чтобы ты строила из себя умную? Оставь подсчёты мужчинам и займись наконец правильным делом.
Маджайра вцепилась в его руку и почти прошипела:
— Анлетти считает иначе!
— Но твой отец я! Я! А не Летти! И я говорю тебе…
Недослушав, сестра со злостью пнула его в пах. На кушетке завязалась борьба, больше напоминавшая возню собаки с щенками — слишком неравными оказались силы. Маджайра отчаянно пыталась выбраться, но в конечном счёте лишь усугубила своё положение: отец вдавил её в кушетку и завёл руки за голову.
— Ну что? Разогрелась? Тогда вернёмся к прерванному наставлению.
Он впился губами ей в шею, как оголодавший за зиму волк, и крепко стиснул в ладони обнажённую грудь. Ощущения были болезненными и неприятными, но сестра даже не пискнула. Она вся словно окаменела и бессмысленно уставилась в потолок.
Взгляд скользил по привычным деталям — верхушкам книжных полок, креплениям занавесок и искусной мозаике, — и где-то внутри зарождался немой крик отчаянья.
За дверью стояли стражники. В соседней комнате Анлетти швырялся посудой, вымещая на хрупком фарфоре досаду из-за неудачи с гердеинском послом. Дальше по коридору вездесущие и незаметные слуги подливали масло в настенные каменные чаши и заново крепили фитили.
Дворец продолжал жить обычной жизнью.
Всё шло своим чередом.
И только Маджайра никак не могла поверить, что происходящее с ней здесь и сейчас происходит на самом деле. Что это не сон. Что её отец… родной отец… делает всё это с ней.
— Ты хоть дышишь?
Он выкрутил сосок до боли — Маджайра промолчала и тогда. Казалось, никакая сила не способна сейчас разомкнуть намертво сжатые губы, смочить пересохшее от ужаса горло и заставить её говорить.
— Такая красивая и такая скучная. Мраморная статуя — и та в постели повеселее тебя будет!
Отец поднялся, обошёл стол и неуклюже плюхнулся в кресло. Трясущиеся руки подхватили кувшин с вином, и вслед за звуками жадных глотков по бороде потекли вниз рубиновые струйки.
— Ты ещё здесь? — спросил он, ненадолго оторвавшись от выпивки. — Пошла вон!
Окрик заставил Маджайру пошевелиться. С трудом сев, она попыталась натянуть разорванный хитон на грудь, а когда этого не получилось, оторвала от платья рукав и прикрылась им.
Выйти в таком виде в коридор ей никогда бы не позволила гордость, поэтому сестра, опасливо косясь на отца, подошла к столу и открыла тайный проход, вход в который располагался у мужчины за спиной.
— Ты забыла кинжал.
Маджайра замерла в нерешительности, но потом, переборов брезгливость, вернулась к кушетке и послушно подняла кинжал с пола.
Отец внимательно следил за её действиями из-под нахмуренных бровей. Изогнутые в пренебрежительной усмешке губы выдавали недовольство. Он словно ждал от неё чего-то — и никак не мог этого получить.
— Послали же мне боги никчёмную дочь! — вздохнув, он снова приложился к кувшину. — Нет бы ею стала Эвелина. Даже она похожа на Кьяну больше, чем ты.
Сестра молча проглотила обиду: отец не в первый раз попрекал её тем, что она не унаследовала материнские черты. Так уж вышло, что ей не досталось ни каштановых волос, ни «кошачьих» жёлто-зелёных глаз, ни смуглой кожи цвета топлёного молока — ничего, что напоминало бы о матери.
Маджайра смолчала, но обида продолжала калёным железом жечь её изнутри. Отец требовал от неё невозможного! Что бы она ни делала, как бы ни старалась, постоянно оказывалась не такой, какой он хотел её видеть.