— Знаешь, что… — Она замерла у него за спиной в шаге от тайного хода. — Удочери её! Я приму Эви как родную сестру — и покончим с этим!
— Вот потому ты и никчёмная. Проваливай! Раздражаешь…
На мгновение Маджайру словно накрыло непроницаемо-чёрной тенью. Ей захотелось пнуть отца от всей души. Чтобы знал! Чтобы понял уже наконец, как больно ранят его слова родную дочь!
Однако неимоверным усилием воли сестра сдержалась.
Решила — пусть сидит себе и пьёт дальше. Пусть. Она останется послушной и преданной дочерью, именно потому, что у неё есть столь презираемая отцом гордость.
В этот момент Талиан с удивлением обнаружил, что Маджайра любила его. Презирала, считала опустившимся и жалким, но продолжала любить всё равно. Поэтому, стоя за спиной с кинжалом в руках, лишь замахнулась для острастки, но не ударила, а прошла мимо с высоко поднятой головой.
Когда чернота тайного хода ласково приняла Маджайру в объятия и, казалось, что всё осталось позади, в спину ударили злые слова отца:
— Лучше бы ты никогда не рождалась! Родился бы вместо тебя сын, и Кьяна сейчас была бы жива! А ты… никчёмная… только всё испортила. Ты всегда всё портишь! Ты и твой мерзкий младший брат.
Маджайра остановилась. На глаза навернулись слёзы. За что он с ней так? Зачем всё это говорит?
Она ведь не просила рожать себя! Родители не спрашивали её, хочет она появиться на свет или нет. Ей не давали выбора, женщиной быть или мужчиной. Ей не позволяли выбрать цвет глаз, кожи или волос. И всё равно! Опять! Отец попрекал её тем, что она не в силах была изменить!
Никак. Никогда.
Только если бы умерла и родилась заново.
Маджайра повернула голову и упёрлась взглядом в широкую мужскую спину — и какая-то невидимая сила будто подтолкнула вперёд. Ноги сами понесли её обратно в кабинет.
Она не никчёмная.
Не гордячка и не ледышка.
Она такая, какая есть, и отцу придётся её принять! А не сможет, она его заставит! Потому что с неё хватит! Надоело! Плевала она на его упрёки!
Поднявшись по ступеням, Маджайра неглядя ударила отца в спину и прокричала:
— Не смей так говорить! Я! Не! Никчёмная! Слышишь? Не никчёмная!
Маджайра прекратила кричать, лишь когда поняла, что в кабинете слишком тихо.
Отец молчал.
Сестра с непониманием уставилась на торчащую из спины рукоять кинжала, вокруг которой стремительно расплывалось алое пятно. Откуда столько крови?
— Папа? — позвала она неуверенно. — Папочка, почему ты не исцелишь себя?
Вопрос остался без ответа, и Маджайра испугалась по-настоящему. В полнейшем смятении она обогнула стол и опустилась на колени, чтобы заглянуть отцу в глаза — те ещё оставались открытыми.
— Поговори со мной, папа… Не молчи!
Отец моргнул и сдавленно прохрипел:
— Дура! Кин… ал… вол… еб… ый…
На это у него ушли последние силы. Подавившись кашлем, мужчина безжизненно обмяк — и только тогда до Маджайры дошло: она не просто ударила его, нет, она его убила.
Воспоминание выцвело и расплылось в одно большое тёмное пятно. Следующим, что Талиан увидел, был пар над горячей купальней, в которую Маджайра забралась прямо в одежде. Её привёл в чувство испуганный вскрик банщицы, которая, не ожидая в такое время увидеть принцессу, притащила с собой ведро и тряпку, чтобы прибраться.
Из воспоминаний того дня будто выпали целые куски. Талиан не видел, как Маджайра одевалась и поднималась к себе, просто в какой-то момент оказался в её покоях.
Она сидела за столом у окна и неотрывно смотрела на сцепленные в замок руки. Служанки подходили к ней пару раз — спрашивали, не желает ли она чего-нибудь съесть или послушать музыку, — но сестра не удостоила их ответом.
Наконец в покоях появился Анлетти. По его приказу слуги перевернули всё вверх дном: вывалили на пол вещи из шкафов и полок, содрали со стены ковёр, — пока злополучный кинжал не нашёлся в отрезе гердеинского шёлка.
Тогда Анлетти велел всем убраться вон.
Маджайра ждала его слов как приговора. Она знала, что он не пощадит её, но слишком любила, чтобы прятаться или осквернять их отношения ложью.