— О чём ты говоришь? Талиан! — На её лоб набежали морщины. — Почему ошибался?
— Я думал, что способен ради тебя на всё, но на самом деле… Есть вещи, которые я не могу сделать. Ни ради тебя, ни ради кого-то другого. Есть черта… теперь я хорошо её чувствую… которую невозможно переступить, оставаясь собой. — Талиан вымученно улыбнулся и потрепал Маджайру по макушке: уж слишком у неё был потерянный вид. — Не смотри на меня так, сестрёнка. Я знаю, что сейчас должен быть счастлив. Ведь я — кто бы мог подумать? — справился. Я всех победил. Спас тебя, встретился с другом. Но…
Талиан замолк.
Это сложно было описать словами. Он так рвался в Джотис, так стремился в него попасть, а теперь, как бегун, пересёкший финишную черту, желал лишь одного: упасть лицом в землю и умереть, потому что сил ни на что другое не осталось. Даже на то, чтобы насладиться победой.
Каждый раз, стоило ему в чём-то преуспеть, обязательно всплывало что-то неожиданное и всё срывалось.
Он вовремя прибыл на место встречи двух армий — и с десяток дней прождал, потому что тонфийцы опоздали.
Он замкнул круг с Демионом и Радэной, чтобы расчистить дорогу, — и не стерпел, когда его чувства к Литане оказались задеты.
Он почти достиг Джотиса, когда узнал, что уже на рассвете гердеинцы пойдут на штурм дворца.
Судьба будто смеялась ему в лицо.
Что бы Талиан ни делал, как бы ни старался, этого всегда оказывалось недостаточно. Когда он шагал вперёд — требовалось шагнуть не раз, а два, если не три раза. Когда выучивал заклинание — требовалось выучить ещё десять. И так во всём!
Вот и сейчас.
Он спас сестру? Вроде бы, спас. Но…
Чувствовал, будет что-то ещё. Обязательно будет! Всё это только холмы, а горы… горы по-прежнему ждут его впереди.
— Ты не рад этому? Не рад, что меня спас? — спросила Маджайра, и в её голосе явственно звучала обида.
Талиан грустно усмехнулся. Как же ей объяснить?
— Представь, что ты поднимаешься в гору. Сначала твой путь пролегает по лесистой долине с рекой в низине и набитой тропой. Ты поднимаешься выше, и река мелеет до ручья, а лес превращается в заросли кустарника. Ты поднимаешься ещё выше, и там уже нет ни воды, ни кустарника — одни только россыпи и нагромождения камней. Ты идёшь дальше, и за камнями вырастает ледник. Ты преодолеваешь ледник и поднимаешься на вершину. На один короткий миг сердце сжимается от восторга. С вершины мир лежит перед тобой как на ладони. Ты видишь, как плывут над долиной, которую ты прошёл, кучерявые облака. Как они отбрасывают вниз свои тени, а лес и река с высоты кажутся такими смешными, почти игрушечными. И только потом замечаешь, что износившуюся одежду безжалостно рвёт злой и холодный ветер, что от долгого хождения по леднику у тебя обветрилась и слоями сошла кожа с лица, что глаза покраснели и слезятся от боли, что подошвы ног стёрты в кровь, а впереди — самое трудное. Ведь, поднявшись на вершину, с неё ещё нужно спустится. Но на это у тебя уже не осталось сил.
— Поверь мне, дружище. Несколько дней отдыха, сытная еда и общество отзывчивой красотки мигом поставят тебя на ноги!
— Нет, Зюджес. Если бы всё было так просто…
Именно сейчас, стоя на вершине, Талиан вспомнил тана Анлетти. Все те слова, что тот ему говорил прежде, чем принёс клятву верности.
Тан Анлетти знал! Обо всём знал наперёд!
Он говорил, что каждое пройденное испытание останется с ним шрамом на теле. Что каждая победа обернётся болью потерь. Что в душе осядет гниль из неверных решений и совершённых ошибок. Что вся его жизнь в итоге обернётся цепочкой кровавых следов и ошмётков самого себя, оторванных прямо от сердца.
— Я… — Талиан наконец собрался с духом, чтобы это сказать. — Правда в том, что я не могу с этим жить. Я убил ради твоего спасения сотни врагов и ещё больше погубил людей, которые последовали за мной в эту битву. Смерть Демиона тоже лежит на мне. Я… думал, всё для тебя могу сделать. На всё готов ради тебя пойти. Но… Маджайра... на самом деле я не могу… Не потому, что мало тебя люблю… просто… вот тут, — он ударил себя в грудь, — тут стало пусто.
— Я знаю. — Маджайра часто-часто заморгала, сдерживая слёзы. — Ты выгораешь, брат. Но это... Клянусь! Это можно исправить! Просто позволь мне...
— Как?