Девушки настрогали щепок и после долгой борьбы с затухающим пламенем, смогли развести в жаровне костёр. В комнате стало ощутимо теплее, но они всё равно сбились в кучу и укрылись одним шерстяным одеялом на всех.
— В связке осталось больше половины писем. Можно, я прочту? — спросила Эвелина неуверенно.
— Читай.
Мажайра кусала сухие растрескавшиеся губы и смотрела на огонь. Письма имели ценность, лишь пока она оставалась жива. Какой от них толк, если по возвращении Талиана встретит её могила?.. Конечно, без писем ей будет сложнее держаться, но если она начнёт себя жалеть, то опустит руки и расклеится. И дворец уже не удержит.
Когда Эвелина взяла письмо и стала читать его вслух, Маджайра сама не заметила, как начала улыбаться.
Ей представилась нереальная картина, будто Талиан сидит рядом, греет у огня озябшие ладони и смущённо краснеет, не зная, как правильно обратиться к девушкам — и душа наполнилась светлой грустью.
Было бы здорово как-нибудь посидеть вот так. Жаль, что никогда не придётся.
Воспоминание сестры закончилось, заставив в груди шевельнуться какому-то смутно узнаваемому чувству. Талиан не понял, что это было, но, кажется, на мгновение ощутил грусть.
Сложно было представить, что для Маджайры его письма значат так много. Что в пожелтевшей от времени бумаге и выцветших чернилах живёт её любовь, боль от разлуки и надежда на новую встречу.
От воспоминания, мягко окутавшего его, как шерстяное одеяло, стало тепло, и даже обида на то, что Маджайра считает его наивным простачком, угасла, не успев зародиться.
Темнота отступила — и Талиан увидел ночное небо, усыпанное тысячами звёзд. Новое воспоминание звало его и требовало внимания.
Зюджес лежал на берегу, привычно скрестив руки за головой и вытянув ноги. Небо перед глазами сияло так ярко, будто кто из богов опустошил сокровищницу и густо рассыпал по нему алмазы. Рядом, лаская слух, размеренно накатывали волны, убаюкивая шелестом песчинок и плеском воды, но сегодня не в их власти было успокоить растревоженное сердце.
Отыскав глазами императорское созвездие, Зюджес остановил взгляд на его самой яркой звезде — звезде Талиана — и протяжно вздохнул.
Когда это с ним случилось? Когда он перестал думать о себе как о наследнике тана Тувалора и начал — как о лучшем друге Талиана?
Вот ведь! Он даже не спрашивал себя почему! Просто…
День сегодня выдался на редкость хлопотный. К Зюджесу пришли разгневанные отцы двух местных красоток и обвинили его солдат в изнасиловании. Первая мысль — казнить провинившихся на месте — появилась и угасла, когда Зюджес неосознанно коснулся висевшего на груди треугольника.
Талиану бы это не понравилось. Талиан не стал бы слепо следовать букве устава, он бы обязательно выслушал обе стороны и рассудил по совести.
Сам Зюджес подобной совестливостью — Чего уж себе-то врать? — не обладал.
Зато прекрасно понимал другое. От хороших отношений с местными зависели поставки продовольствия для армии — его армии. Это раз. Торчать им на этом острове безвылазно до середины весны, пока не переменится главенствующий ветер — это два. И если поставки вдруг прекратятся, его же солдаты, озверев от голода, поднимут против него мечи.
Что по сравнению с этим жизни трёх остолопов?
Но золотой треугольник жёг кожу, вгрызаясь в грудь, и мысли о друге не оставляли в покое. Пусть Талиана не было здесь, он словно стоял рядом, незримый, и смотрел на него сияющими глазами — и под этим взглядом хотелось казаться лучше, чем Зюджес был на самом деле.
Хитростью и лестью он уговорил разгневанных отцов разрешить ему переговорить с обиженными красотками наедине — и правда вышла наружу.
Уж Зюджес умел её вытаскивать из людей!
Никакого изнасилования, конечно, не было. Девушки сами пригласили солдат в дом, сами напоили их и накормили, сами отвели в спальню, но из-за того что любовный запал закончился слишком быстро, остались неудовлетворёнными встречей. Поэтому и нажаловались отцам.
Рассудив, что обе девушки живы и пострадала лишь их гордость, Зюджес велел провинившимся солдатам обрядиться в платья и три дня выполнять женскую работу в доме у красоток под наблюдением приставленного командира.