За них ещё придётся побороться.
Ну а бороться — Зюджес разжал пальцы, «выпуская» пойманную звезду обратно на небосвод, — это не страшно. Не так страшно, как жить в плену собственных иллюзий. К примеру, в иллюзии, что ты любимый сын и наследный титул достанется тебе.
Стоило вспомнить об этом, как свело скулы и темнота застила взор — молчаливая, понимающая, беззвёздная.
Был ещё один путь.
Всего-то и надо было убить одного нытика, урода и слабака. Вырвать и растоптать его сердце. Чтобы оно болело! Так же сильно, как сейчас болит у него! Чтобы это проклятое чувство, что Зюджес оказался в чём-то хуже, что его отвергли, наконец покинуло его!
Моргнув, Зюджес отогнал наваждение.
Это была всего лишь ещё одна иллюзия. И пусть она настойчиво шептала ему, что гибель Демиона вернёт потерянную гордость и ощущение собственной нужности, значимости для близких, он этому больше не верил.
Нет, временами, когда сердце окутывало разочарование и злоба, Зюджес начинал строить планы, как найдёт Демиона и убьёт. Как плюнет ему в кривую рожу! Как посмеётся последним!
Но всё это потом отступало, как море во время отлива.
Иногда стоило побыть нищим и безрассудным пиратом, чтобы понять: важно не то, что снаружи, а то, что внутри. И если Зюджес сам себя не считает достойным, никакие звания и титулы этого не изменят.
Ну а если считает…
То вот он — его путь. Вот она — его звезда. Нужно только встать и идти.
Воспоминание Зюджеса закончилось, и Талиан с удивлением коснулся своего лица — на губах сияла улыбка.
Он-то всегда думал, что в их паре главный Зюджес.
Что это он сам, как за звездой, тянется за весёлым и легкомысленным другом, чей рот не способна заткнуть даже смертельная опасность. Кому хватает мужества стремиться к тому, что другие считают невозможным. Кого не останавливают ни запреты, ни угрозы, ни суровое наказание. Кто, несмотря на все трудности, остаётся собой и отстаивает это право в драке.
Кто вдохновляет его не сдаваться.
Вот и сейчас в груди словно зажглась искра. Появилось робкое поначалу тепло. К щекам прилила кровь, и в следующее воспоминание, так же вынырнувшее из темноты, Талиан вошёл с неясным предвкушением чего-то хорошего.
Взгляд Эвелины замер на приоткрытых губах — таких нестерпимо мягких и нежных, что захотелось коснуться, — и к низу живота опустилась душная волна иного желания, пробуждённого воспоминаниями.
Эвелина снова оказалась прижата к стене и зацелована до беспамятства этими самыми губами. Ладони Талиана уверенно заскользили по телу, обжигая кожу даже сквозь шёлк хитона, а он сам посмотрел на неё, как никто никогда не смотрел — светло и влюблённо.
К горлу поднялся ком отвращения. Эвелина резко отвернулась и выдохнула, пережидая боль, сжавшую в тиски грудь.
Что с ней происходит? Почему она здесь? Благородной диве нечего делать ночью в спальне у молодого мужчины. И всё же…
Она была здесь. Сидела на краешке кровати и напряжённо всматривалась в темноту, из которой серыми тенями выступали очертания любимого лица и завитки непослушных кудрей. Слушала чужое дыхание.
Всё это было так глупо.
С самого начала глупо!
Их первая встреча, когда Талиан её просто-напросто не заметил. Она стояла в шаге от него. Всего в одном шаге! А он… он взгляда не сводил с Маджайры.
Вообще-то, удивляться тут было нечему. Пусть, смотрясь в зеркало, Эвелина видела отнюдь не уродину, красота Маджайры слепила мужчин, как глаза слепит солнце: любая девушка возле неё казалась дурнушкой. Вот и Эвелина превращалась в тень, неприметную и будто бы не существующую вовсе.
Но невнимание Талиана неожиданно задело, обожгло румянцем щёки и занозой засело где-то глубоко внутри. Эвелине захотелось, чтобы он её заметил. Не кто-нибудь, а именно он! Чтобы его взгляд в будущем принадлежал ей одной.
В голове возник дерзкий план. Эвелина выбрала образ смелой, не скованной традициями и моралью столичной кокетки. Достаточно легкомысленной, чтобы увлечь и увлечься, но не такой, чтобы показалась доступной каждому.