План этот, продуманный в мельчайших деталях — от нового, эффектного платья до изменившейся походки, — с треском провалился на пиру.
Танец закончился, но Талиан не стал её целовать! Он снова пялился на Маджайру! Боги! Как Эвелина ненавидела его в этот момент! Как хотела поколотить! От жгучей обиды по щекам покатились слёзы. Столько усилий — и всё зря! Никто! Никогда! Её не полюбит! Она так и останется тенью более красивой и яркой подруги.
Слёзы ослепили её. На какое-то время мир расплылся в одно большое мутное пятно. А потом… то ли из интереса, то ли из жалости… Талиан привлёк её к себе. Его тренированное тело — тело будущего воина — оказалось твёрже камня, и от него, разгорячённого танцем, как от кузнечной домны, шёл нестерпимый жар.
Едва Талиан коснулся губами уголка её рта, колени предательски ослабли. Она и не знала, что поцелуй с мужчиной может быть таким горячим и влажным… таким приятным. Хотя, откуда ей знать? Ведь этот поцелуй был у неё первым.
Когда Талиан выпустил её из объятий, Эвелина едва могла стоять. По телу гуляла предательская слабость, которая вынуждала её таять и млеть, словно кусочек сливочного масла, брошенный на сковородку.
После этого поцелуя мир для неё изменился, как-то весь и сразу. Внутри словно зажглось маленькое солнце. Минуты полетели стремительнее стрел, а дни разделились на мысли о Талиане, на встречи с ним и на девичьи мечты, над которыми Эвелина раньше смеялась и называла их глупыми.
История любви её отца и покойного императора научила не верить сердцу. Ведь, что такое любовь? Лишь оковы служения, которые ты надеваешь ради другого, чтобы до последнего своего вздоха мучиться и страдать от неразделённого чувства, потому что взаимность — это самообман. Любит всегда один, а второй эту любовь либо благосклонно принимает, либо отвергает.
Третьего не дано.
Эвелина искренне верила, что любовь её никогда не коснётся. Считала себя достаточно разумной девушкой, чтобы оставить вздохи по юношам, игры в переглядки и тайные свидания другим.
Но Талиан… с ним отчего-то не получалось сдерживаться… и даже придуманный образ легкомысленной кокетки начал трещать по швам.
Ей стало мало привлечь его внимание. Теперь Эвелине захотелось, чтобы Талиан принял её настоящей. Только… она, та, которая настоящая, хладнокровно подобрала и подкинула свидетельство убийства в покои подруги, потому что это отвечало её целям.
Ведь если и была сила, способная развести отца и Маджайру в разные стороны, не дать им пожениться, так это подозрение в убийстве императора. Гибели любви всей своей жизни отец никому бы не простил.
И вот она — Дура! Какая же всё-таки дура! — во всём Талиану призналась. Облегчила, чтоб её, душу. Понадеялась на понимание, но…
Чудес и так случилось слишком много.
После её признания Талиан посмотрел с таким искренним отвращением, что сердце в груди превратилось в камень: настоящей Эвелина была ему не нужна. Он влюбился в другой образ. Не в неё.
А ну как же! Юноши любят либо пылких и страстных, либо нежных и трепетных, но никогда — умных, хладнокровных и расчётливых. Зачем им такие?
Эвелина проплакала полночи, и теперь спустилась сюда. В его спальню. На его кровать. Зачем? Одни боги знают… А может, не знают даже и они… всё это слишком глупо.
Глупо и больно.
Если бы только Талиан узнал её лучше… Если бы понял, какая она… Неужели бы не полюбил?
За один этот вопрос Эвелина готова была ненавидеть себя вечно.
Но не бежать же за Талианом с криками: «Постой! Мы совсем не узнали друг друга!» — в самом деле? Момент упущен. Теперь он думает о ней… непонятно что. Наверное, считает либо подлой предательницей, либо круглой дурой. А она не та и не другая. Она лисица, которая перехитрила сама себя и пострадала от этой хитрости, потому что впервые в жизни захотела любви.
Вытерев слёзы, Эвелина поднялась и подошла к изголовью. Талиан при её приближении даже не шелохнулся. Так и остался лежать с чуть приоткрытым ртом и опущенными ресницами. Нагнувшись, Эвелина мягко поцеловала его в висок на прощанье — он не проснулся и тогда.
Вот, что значит, воистину крепкий сон.
Обойдя кровать с другой стороны, она положила мешочек с травами на одеяло и тихо произнесла: