— Можешь не притворяться, что спишь. Это тебе.
Фариан вздрогнул и распахнул глаза. Его настороженный взгляд обежал её всю, с головы до ног, а затем, вместо того чтобы покорно опуститься к полу, уставился прямо в лицо.
— Мне ничего не нужно...
«От вас» произнесено не было, но ощутимо повисло в воздухе.
— Я сказала «Это тебе», а не «Это для тебя». Будешь заваривать Талиану ежедневно и следить, чтобы выпивал всё до последней капли.
Чуть слышно фыркнув, Фариан отвернулся.
— Я больше не веду дела с вашей семьёй.
— Вот как, — Эвелина улыбнулась. Дерзость раба переходила все мыслимые границы, но для её цели не подошёл бы трус. — Тогда я передам твоим младшим, что старший брат их…
— Они мертвы.
— Есть яд, который не убивает, но на несколько дней оставляет тела как будто бездыханными. Когда отец велел мне их отравить, я использовала его.
Фариан подскочил на ноги и мёртвой хваткой вцепился ей в плечи.
— Это правда? Говорите! Они живы?
— Тише! — зашипела Эвелина. — Ты его разбудишь!
— Не бойтесь, до рассвета он спит беспробудно. Так они?..
— Живы, живы.
— О всемилостивые боги! Спасибо!
Эта новость поразила Фариана до глубины души. Он упал перед ней на колени и стал беспорядочно покрывать поцелуями руки, сжимать пальцы и целовать их снова, снова и снова. Без остановки. Орошая кожу слезами и срывающимися с губ то ли всхлипами, то ли вздохами.
— Отец не в себе, раз приказал такое, — произнесла Эвелина тихо. — Я никогда не была детоубийцей. И не буду.
— А в этом мешочке? Что там? — спросил Фариан, поднимая к ней влажные от слёз глаза.
— Лекарство. Оно поможет магии, что спит в его крови, пробудиться и окрепнуть раньше срока. И, может быть, тогда…
Эвелина не закончила мысль. В последние дни с отцом, и правда, творилось что-то странное. Сначала она думала, это гнев и скорбь из-за преждевременной гибели императора Гардалара. Но потом…
Всё зашло слишком далеко.
— Значит, тан Анлетти будет пытаться убить его снова? — спросил Фариан.
Эвелина кивнула.
— Береги его, — попросила она без особой надежды. — Всё-таки вы братья.
— Братья? — раб насмешливо приподнял брови. — У него всего лишь моё лицо.
— Глупости! — Эвелина коснулась пальцами щеки Фариана и невесомо очертила линию скул. — У него губы пухлые, как у девушки, а ты свои всё время сжимаешь — и оттого они кажутся узкими. Он глядит на мир широко распахнутыми глазами, открыто и прямо. Ты же щуришься и опускаешь взгляд, изредка выстреливая им из-под ресниц. Ещё у него нос в двух местах сломан, когда твой ровный. Про брови говорить? Про ресницы? Ты красишь их, он нет.
— Значит… — Фариан нарочно широко распахнул глаза и выпятил губы. — Даже если очень захочу, я не смогу его заменить?
Поддержав затеянную им игру, Эвелина склонилась ближе и невесомо коснулась подставленных губ. Дыхание смешалось, обожгло щёку жаром, но сердце не отозвалось на поцелуй и по-прежнему билось ровно, отсчитывая удар за ударом.
— Его я люблю, тебя — нет, — прошептала она губами в губы. — Его заменить ты не сможешь. Не для меня.
— Жаль, — выдохнул Фариан и отстранился, пожирая её взглядом блестящих в темноте глаз. — Я бы…
Тишину разорвал скрип. На кровати заворочался Талиан: перевернулся на спину, раскинул руки, причмокнул губами и, не проснувшись, затих.
— Прощай.
Эвелина развернулась, чтобы уйти, но раб поймал её руку и поцеловал. Не как прежде, а шумно и влажно — в запястье, где билась ниточка пульса.
— Я никогда не забуду вас и вашей милости.
Она молча высвободила руку и скрылась в проёме открывшегося тайного хода. Это были просто слова. Сердце в ответ на них молчало. Но как бы нежно и сладко оно отозвалось, произнеси их Талиан…
Замечтавшись на минуту, Эвелина вздохнула.
С Фарианом сблизиться оказалось легко и просто. Их многое объединяло: гибкий ум, необходимость прятать чувства от близких, особенно боль, а также умение держать лицо,
умение лицемерить и хитрить, — но это же и отталкивало.