В Талиане Эвелину привлекла его прямота, искренность и честность — всё то, чем она не обладала сама, но чем восхищалась и что ценила в людях.
Талиан был совсем другой. Не такой, как все, кто жил во дворце. И этим ей нравился.
Она будет молиться и верить, что судьба подарит ей ещё один шанс, чтобы донести до него свои чувства. Что он вернётся с войны живой. И… что её родной отец не прикончит Талиана сразу, как только встретит.
Глава 8. Отец и сын
В безвременье иного мира.
Воспоминание Эвелины смутило Талиана и запутало окончательно. Ему всегда казалось, что он ей совсем не интересен. Ведь она отказалась выйти за него замуж, не вышла его провожать и, в целом, дала понять, что влечение между ними погасло так же быстро, как и вспыхнуло.
Тем удивительнее оказалось обнаружить в ней не просто симпатию, а любовь.
Талиан не понимал сам себя. Ещё минуту назад он и не думал об Эвелине, а теперь… Щёки полыхали. В груди взволнованно билось сердце. И взгляд заволакивало туманом розовых грёз.
К счастью, за этим воспоминанием пришло другое, остудившее горячую голову.
Талиан оказался во дворце, в смутно знакомой комнате с огромным столом, сплошь заваленным бумагами, книгами и свитками. Напротив него в одиночестве сидел удивительно юный отец — без бороды и с характерной для юношества худобой, но уже с императорским венцом на голове. А он сам…
Золотое кольцо с полночно-синим иолитом на безымянном пальце выдало владельца воспоминания, отозвавшись в груди болью предательства.
Хотел бы Талиан вернуться в спасительную черноту, но воспоминание уже затянуло его. Он уже стал Анлетти. И что было ещё хуже — встретил в воспоминании маленького себя.
Проём тайного хода со скрипом отворился, и к нему в слезах выбежал Талиан: обхватил ручонками ногу, прижался всем телом и сразу затих.
Одного его присутствия рядом хватило ребёнку, чтобы успокоиться. Анлетти опустил руку на светлую макушку, пригладил кудряшки и бездумно, в силу привычки, вложил немного магической силы, чтобы усилить ощущение безопасности.
Как же это было не вовремя!
С противоположного края стола донесся скрип отодвигаемого стула. Писчее перо упало на бумагу, поставив кляксу на торговом договоре, и в тишине залы для совещаний Малого совета танов обманчиво мягко прозвучал вопрос Гардалара:
— Кто это?
Анлетти повернулся к другу, на ходу придумывая убедительную ложь, но наткнулся на ледяной взгляд и замер. От лица мгновенно отлила вся кровь, и задрожали кончики губ, насильно давя улыбку. Ложь была бессмысленна — в синих глазах Гардалара он прочитал для Талиана приговор.
— Прошу тебя…
— Ты! — Гардалар вскочил на ноги, обнажая клинок. — Обманщик! Ещё смеешь о чём-то просить?!
— Ты всё не так по… Нет! Постой!
— В сторону!
Анлетти попятился, прижимая ребёнка к себе, и вскинул в защитном движении руку. На него с обнажённым мечом, грохоча сметаемыми по пути стульями, наступал Гардалар — мрачный и будто ослепнувший от ярости, — и не возникало ни единого сомнения, что тот пустит клинок в ход.
Только силы были слишком неравными.
Анлетти не умел обращаться с оружием, его этому не учили. Не знал ни одного атакующего заклинания и... даже если бы знал, не стал бы использовать их против друга.
— Выслушай меня! — взмолился Анлетти. — Просто послушай!
— Ты должен был убить гадёныша! Ты обещал! — проревел Гардалар и, зло блеснув глазами, приставил клинок к его горлу. — «Я сделаю всё сам», «Доверься мне». Не это ли ты в точности мне говорил?!
— Я…
Прижавшись к стене, Анлетти испуганно замер. Сейчас его сопротивление только бы раззадорило Гардалара, лишив последних крох разума.
— Я верил тебе, как себе. А ты! Чем ты отплатил мне? Гадёныш жив!
— Ты пугаешь меня, — прошептал Анлетти срывающимся голосом и уставился на друга повлажневшими глазами.
Если и существовала сила, способная укротить пыл озверевшего императора, так это сила его слабости — напоминание о прошлом, в котором Анлетти ещё был девушкой, хрупкой и не способной постоять за себя.
Напоминание о несбывшейся мечте.