Друг будет рядом всегда.
Но Гардалар… очевидно, видел эту любовь иначе.
— Я мечтаю об этом с того дня, как вернулся на родину. Мечтаю снова увидеть принца Фориана, — прошептал Анлетти непослушными губами и заставил себя посмотреть другу в глаза. — Что ты сделаешь с мальчишкой?
— С мальчишкой? Хм… Отошлю куда-нибудь подальше, чтобы не искушать себя. — Гардалар шагнул к нему. Его голос стал ниже, богаче по звучанию, теплее. — Летти, меня больше волнует не гадёныш, а мы. Твоя холодность… Она ведь исчезнет?
Анлетти с трудом сдержал усмешку. Их разговор всё больше походил не на флирт, а на торг, где его роль сводилась к тому, чтобы продать себя подороже.
Он взглянул на Талиана: ребёнок с любопытством рассматривал рубины и изумруды в окружении золотых завитков, которыми были богато украшены ножны Гардалара — и совсем не боялся.
Разве могло случиться что-то плохое, пока Анлетти находился рядом?
Нет. Никогда.
— Это не должна быть тюрьма, — решившись, Анлетти накрыл руку Гардалара и многообещающе улыбнулся. — Пусть Талиан учится, общается с другими детьми. Раз уж ты убьёшь его в шестнадцать, подари хотя бы счастливое детство. Ты ведь… подаришь?..
Лицо Гардалара просветлело. Он встряхнул кудрявой головой и улыбнулся. Как всегда, когда речь заходила о милых женских капризах, исполнив которые, можно было заслужить тёплый взгляд, подарок или поцелуй.
— Я не Джерисар. Я не запру его, как Лоня, в подвале и не буду тебя шантажировать. Поверь мне, Летти, я выше этого. Я справлюсь со страхом. Я смогу.
— Я верю. Тебе я верю, — прошептал Анлетти, чувствуя, как под изменившимся взглядом Гардалара по щекам и рукам побежал озноб.
Он успел забыть, каково это, когда тебя едят глазами.
Обнадёженный, Гардалар склонился к его лицу, запустил руку в волосы, обхватив затылок, и настойчиво подтолкнул вперёд — навстречу раскрытым губам. Анлетти только и успел подумать, что друзьями они больше не будут никогда, как воспоминание оборвалось.
Талиан снова оказался во тьме безвременья, но в этот раз она не осталась пустой: золотые нити переплетались вместе, складываясь в буквы, буквы вырастали в слова, слова обретали смысл, а смысл…
Гремел в ушах сердитым голосом нэвия: «Ваш отец ненавидел вас. Вы были ему как кость поперёк горла! Но всё-таки он дал вам лучшее образование, любящую семью и золотой венец».
Именно так. Кость поперёк горла. Отличное выражение для человека, который видел в нём свою смерть — и ничего кроме.
Не в силах сдержаться, Талиан закричал. Кулаки в бессильной ярости замолотили по воздуху. К лицу прилила кровь, опалила щёки огнём, и у висков бешено загрохотал пульс.
Прав был Зюджес, мир полон иллюзий.
Когда иллюзия разбивается, её осколки погребают старый мир вместе с тобой. Их острые кромки вонзаются в кожу, ранят сердце. Это не просто больно. От этого хочется умереть, потому что за иллюзией больше ничего нет.
За ней стоит пустота.
И даже обвинить некого! Не зная отца, Талиан придумал его себе сам — какого больше всего хотел. Сильного и мудрого. Справедливого и любящего. А настоящий…
Оказался трусом и слабаком.
Если бы отец решил найти в своей жизни для него место, неужели бы не нашёл? Если бы захотел полюбить, ведь полюбил бы! Но страх перед глупым пророчеством оказался сильнее. Какой-то паршивый страх! А он ещё хотел добиться уважения и благосклонности этой мрази! Тупица!
Запрокинув голову, Талиан расхохотался. Следом по щекам покатились слёзы.
Он больше не винил отца за ссылку в Уйгард и проявленное равнодушие. Как и любви его больше не жаждал! Но… совсем не знал, как жить с образовавшейся пустотой. Как жить с мыслью, что отца у него не было и нет.
Неизвестно, сколько бы он так прорыдал, если бы новое воспоминание, стремительно накатив, не захлестнуло его с головой.
Анлетти опустился на колени и с жадностью всмотрелся в сонное детское личико, пригладил непослушные кудри, расправил на плечах складки плаща и затянул ремешки у сандалий — любая мелочь годилась, чтобы оттянуть момент прощания.