У причала их ждал снаряжённый корабль, который должен был доставить Талиана в Уйгард: в новый дом, новую семью и новое будущее, где для Анлетти не останется места.
Горло сковало болезненным спазмом. Анлетти часто-часто заморгал, борясь с подступившими слезами, и со свистом втянул прохладный морской воздух.
— Али? Ты плачешь? — Талиан погладил его ладошкой по плечу, жалея.
— Всё хорошо. Хорошо. Хорошо…
Анлетти не понимал, зачем бубнит эти слова. Они никого не могли обмануть. Ни его самого, ни Талиана, который нахмурил светлые бровки и сам уже приготовился плакать.
Дети…
Они считывали чужие эмоции даже лучше, чем некоторые маги очарования.
— Не бойся ничего, — выдавил с хрипом Анлетти и вытер слёзы. — У тана Тувалора есть сыновья твоего возраста. Вам будет весело. Тебя научат морнийскому языку.
— Мне нравится наш язык, — ответил Талиан обиженно.
— Для общения он не годится.
— Годится! Это язык, на котором говоришь ты! А больше мне никто не нужен!
Чувства ребёнка, ещё не научившегося врать, ножом ударили по сердцу. Анлетти прижал Талиана к себе, обняв до болезненного вскрика, и, зажмурившись, замер. Была бы его воля, корабль отправился бы не в Уйгард, а в Ти Шень. Но сейчас Анлетти не мог защитить даже себя самого, чего говорить о ребёнке.
«О сыне», — поправил он сам себя.
Горькая мысль. Неправильная. Нельзя было привязываться к этому ребёнку. Воспитывать вместе с Эви. Учить гердеинскому языку. Ничего этого было нельзя.
Но Анлетти сделал — и поплатился.
Нэвий императора Ксантеса проклял его вместе с Гардаларом, и теперь...
Он терял всех, кого любил.
Сначала лишился Чисэ и Лоня. После схоронил трёх жён здесь. Потерял в малиновом пламени выгорания лучшего друга. И теперь вынужден отдать Талиана.
В чужой дом! В чужую семью! Без права видеться даже иногда…
— Мой тан, докладываю, корабль полностью снаряжён и готов к отплытию. Команда на месте. Ждём только вас.
Проклятье!
Смиряясь с неизбежным, Анлетти отпустил Талиана и встал, но тот вцепился в него и как заорёт:
— Я никуда не поеду! Я останусь здесь! С Али!
Анлетти скользнул взглядом по деревянному причалу, огромному кораблю с опущенным трапом, скучающей на верхней палубе команде и спокойному морю, золотящимуся в рассветных лучах солнца.
Помощи ждать было неоткуда.
Воин, замерший в двух шагах от них, гердеинского не знал, но и без знания языка правильно понял ситуацию. Ухватив Талиана поперёк живота, он оторвал мальчишку от Анлетти.
— Пусти меня! Пусти! Я хочу к Али!
Талиан рыдал навзрыд и отчаянно тянул к нему руки. Как будто Анлетти мог хоть что-то изменить.
— Гад! Отпусти!
Извернувшись, Талиан укусил мужчину за руку и выскользнул из захвата. По деревянному причалу прогрохотал топот детских ног, и в живот Анлетти врезалась золотая стрела.
— Не отдавай меня им! Пожалуйста! Али… не отдавай меня никому…
Выставив ладонь вперёд, Анлетти остановил воина.
— Я никому тебя не отдам. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.
Он подхватил Талиана на руки и поцеловал в макушку. В его объятиях мальчишка сразу успокоился. Даже плакать почти перестал.
Замычав колыбельную, Анлетти стал медленно раскачиваться туда-сюда. Перед глазами всё плыло от слёз. Не мог он отдать им Талиана. Не мог!
Доска сзади надсадно скрипнула. Обернувшись, Анлетти встретился взглядом с Гардаларом и досадливо прикусил губу. На милость императора можно было не рассчитывать — синие глаза горели непримиримой злобой, брезгливостью и раздражением.
Под грузными шагами Гардалара стонали доски. Анлетти замычал громче, чтобы не слышать этого звука — скрипа неотвратимой поступи судьбы.
Подойдя к ним, Гардалар тяжело опустил правую руку ему на плечо, а левой накрыл золотую макушку сына.
— Круг замкнут. Стирай мальчишке память, и покончим с этим.
Анлетти неверяще распахнул глаза. Что значит, стирай память?! Об этом они не договаривались!