— Любишь его? Желаешь ему счастья? — спросил Гардалар, буравя мрачным взглядом. — Тогда стирай память. Он перестанет к тебе рваться и страдать.
— Не перестану! — выкрикнул Талиан и попытался отпихнуть от себя мужскую руку. Но куда там. Гардалар впился в них обоих, как клещ. Захочешь — не оторвёшь!
— Стирай! Ну!
Пальцы немилосердно сжали плечо. Оно тут же отозвалось острой болью. Внутри что-то хрустнуло, но и это не остановило Гардалара. Когда дело касалась сына, тот впадал в исступлённую ярость и совсем переставал соображать от бешенства.
А может…
Только в такие моменты и проявлялась его гнилая суть?
— Хорошо, — помертвевшим голосом отозвался Анлетти. — Я сотру.
— Али, — захныкал Талиан, зарываясь лицом ему в волосы. — Не надо! Не надо ничего стирать!
— Суйра солнцеликая, над рабом своим сжалься. Даруй ему смелость совершить задуманное, — Анлетти прижался щекой к светлой головке мальчишки и закрыл глаза. — Талиан, послушай меня внимательно. Ты по-прежнему будешь знать и уметь всё, чему я тебя научил. Но никогда не вспомнишь, как и когда этому научился. Вместо меня останется расплывчатый образ. Кого-то доброго и тёплого. Заботливого и мягкого. И чем яростней ты будешь пытаться разглядеть лицо, тем сильнее расплывутся черты.
Заклинание вошло в силу, и голубое магическое сияние окутало голову Талиана, завернув в кокон из подвижных, искрящихся серебром нитей.
— Моё имя и все производные от него навсегда исчезнут из памяти. Когда мы встретимся в следующий раз, ты меня не узнаешь. С этой минуты я для тебя чужой.
Анлетти замолчал.
Слова отзвучали, а следом развеялся и магический кокон. У него на руках мирно посапывал Талиан — утомлённый и такой ранимый во сне.
— Отойди, — бросил Анлетти, устремляя на Гардалара полный ненависти взгляд, и под этим взглядом пальцы на его плече трусливо разжались.
Пока Анлетти шёл с мальчиком на руках к кораблю, внутри зрела злая решимость.
За всё, что Гардалар с ними сделал, тот заслуживал смерти. Но не быстрой смерти от руки сына. Не-е-ет. Смерти долгой и мучительной. С падением в грязь и потерей лица. Чтобы ни один человек не вспомнил его добрым словом. Чтобы все, кто когда-либо любил, отвернулись от него навсегда.
Сегодня у Анлетти не было сил, чтобы выступить против, но это сегодня. Когда-нибудь Гардалар ответит за всё. Когда-нибудь…
Он отомстит.
Воспоминание закончилось, оставив на губах горечь осевшего пепла.
Ведь Талиан помнил — смутно, но помнил — заботливые прикосновения нежных рук, ласковые слова, тепло чужого тела и то непередаваемое ощущение безмятежности, когда весь мир открыт для тебя и завтра утром непременно ждёт счастье, а не подъём по команде, пробежка и вымоченные в морской воде розги.
От этого было обидней вдвойне.
Тот Анлетти, которого Талиан увидел в воспоминании, и тот, которого знал, на проверку оказались разными людьми — и доброта первого, увы, не перекрывала подлости и коварства второго.
Следующее воспоминание ещё толком не началось, а по темноте уже разлилось многоголосое щебетание птиц и одуряющий запах садовых цветов, какой бывает лишь после дождя.
Талиан увидел маленькую девочку, которая с необыкновенным энтузиазмом била палкой по стволам деревьев и радостно верещала, когда её с головы до ног окатывало водой.
Приставленные к ней служанки старательно гнули спины в глубоком поклоне и на два голоса умоляли прекратить, ведь «такое поведение не достойно принцессы» и «если принцесса простудится и заболеет, император сурово накажет их», но Маджайра — а это была именно она — никого не слушала. Ей нравилось делать то, что ей нравится, а переживать о последствиях — дело для слуг.
За эту избалованность и безразличие к чужой боли Анлетти её недолюбливал. Пока он занимался Талианом, из Маджайры успели вырастить настоящее чудовище, самовлюблённое и жестокое. Но, на удивление для него самого, принцесса его обожала.
— Папалетти! Папалетти! — закричала она, едва завидев его между деревьев, подбежала и, как мартышка, повисла на ногах.
Ласково растрепав золотые кудряшки, Анлетти незаметно поморщился. Нельзя было винить ребёнка за боль, которую вызывало напоминание об их с Гардаларом постыдной связи. Негласное звание любовника императора преследовало его везде. Во дворце от него спасения не было. Приходилось терпеть обращение «Летти» от императора и «папа Летти» от принцессы.