Бесполезно.
Анлетти больше не мог исцелять. Он нарушил запрет. Целители не убивают, а он…
Он годами под видом лекарства скармливал Гардалару отраву, сжигающую органы императора изнутри и приносящую такую нестерпимую муку, что её не мог заглушить ни отупляющий дымный дурман, ни вино. Годами врал, что отдаёт Гардалару магическую силу из-за излишней чувствительности, свойственной магу очарования, а на деле не чувствовал ничего.
Всё выжгла ненависть.
Ненависть выжгла в нём всё… и теперь… его мальчик… его Талиан… должен был умереть у него на руках.
Анлетти снова зажмурил глаза и замотал головой. Невыносимо!
Ведь магия никуда не исчезла! Она по-прежнему жила в нём! Ладони полыхали светло-голубым пламенем. Вокруг туловища вились, ластясь, магические нити, от которых рассыпались в стороны серебристые искры.
Исчез… лишь его дар.
Дар исцелять.
— Мальчик мой… Как же так?.. — прошептал Анлетти, раскачиваясь взад-вперёд. Слёзы душили. — Вся твоя вина — моя глупость. И... моя слабость. Я не должен был тебя отдавать. Не должен был. Не изуверу Тувалору!
Вспыхнув, ярость обожгла огнём. Придала сил. Едва увидев на теле у Талиана застарелые белёсые шрамы, Анлетти понял, что убьёт Тувалора. Неважно как и когда, но точно убьёт. И эти мысли… снова не были мыслями целителя.
Для исцеления нужно уметь прощать. И не просто прощать, а делать это из любви к ближнему: из понимания его слабостей и сострадания. В конце концов, хотя бы из стремления помочь.
Анлетти помогать не собирался. Прощать тоже.
Не того, чья «отеческая забота» оставила на спине воспитанника столько уродливых шрамов. Не того, кто истязал и вбивал дисциплину розгами, когда должен был вдохновлять собственным примером и любить.
Впрочем, кто знает. Окажись Тувалор лучшим отцом, чем он, не возненавидел ли Анлетти его ещё сильнее?..
Дыхание Талиана почти стихло.
Как бывший целитель Анлетти безошибочно почувствовал, что наступил момент перелома. Ещё чуть-чуть, и к жизни Талиана будет уже не вернуть. Никакая магия не поможет. Разве что, зелёная магия воскрешения.
— Я сказал, живи! Живи же! Ну! — прокричал Анлетти, обливаясь слезами, и беззвучно добавил: — Всё отдам. Только живи.
Вдоль позвоночника пробежал ледяной озноб, и живот пронзило болью, как от загнанного по рукоять кинжала.
Анлетти неверяще распахнул глаза. Сияние вокруг его ладони, прижатой к телу мальчишки, из голубого стало вдруг бледно-золотым. Совсем тусклым. Но и этого хватило, чтобы щёки Талиана порозовели.
Из Анлетти по капле утекала жизнь, жаля острой болью там же, где на теле у мальчишки зияла смертельная рана, а он думал лишь о том, что тридцать три года — это большая часть отведённого ему времени.
Что остатка для исцеления Талиана может не хватить.
Словно вспугнутое этими мыслями, золотое сияние сменилось на голубое. Анлетти выругался, кляня всех по очереди богов за собственную тупость, и вдруг осёкся: на этот раз магия исцеляла.
Его. Магия. Исцеляла.
— Но как?!
Анлетти огляделся в поисках ответа.
Воины, послушные его воле, по-прежнему стояли повернувшись спиной. Тан Майрахес и Нураида всё так же лежали в отдалении непоправимо мёртвые. Обручальное кольцо Гардалара валялось в грязи. А на руках застывшего столбом щенка Тувалора надрывался плачем ребёнок.
Подстёгнутые увиденным, воспоминания лавиной обрушились на затуманенное сознание.
Он ведь пришёл сюда, чтобы Талиана убить. И чуть взаправду его не убил. Если бы не заклинание, которое тот едва успел прошептать разбитыми в кровь губами. Если бы не «Башня» — их с Гардаларом секретное средство, — безумие бы не отступило.
Постой-ка, безумие?..
Анлетти перевёл взгляд с воинов, подчинённых заклинанием магии разума, на Талиана, исцелённого заклинанием магии очарования, и нахмурился. Не слишком-то это походило на безумие. Скорее на то, будто в нём каким-то немыслимым образом уживалось два противоположных характера.
Причём, один из них жаждал власти, а второй изнывал без любви.
Темнота обрушилась стремительно, словно хотела скорее стереть из памяти последнюю фразу. Талиан не возражал. Его взволновало другое.