Эвелина отвернулась и сжалась в комок — рвущиеся наружу рыдания душили её. Маджайра за последние дни перепробовала все утешающие слова, какие только знала. Не помогало ничего. Ничего, кроме сестринских объятий.
Сгробастав подругу в охапку, Маджайра крепко прижала её к груди.
— Ш-ш-ш... Всё будет хорошо. Вот увидишь.
— Не будет!
— А ты попробуй представить? — прошептала Маджайра, с осторожностью проводя ладонью по исхудалой спине и выпирающим лопаткам. — Вдруг Талиан очнётся и окажется, что он по-прежнему тебя любит.
— Нет, Маджа. Нет, — дрогнув, голос Эвелины разом помертвел. — Нечего себя больше обманывать. Я... Всё сделала, чтобы дождаться… Всё отдала… А он… А у него… Вот и получается… Растратила свою жизнь впустую. Ну не дура ли?!
Маджайра тяжело вздохнула.
Дура, конечно. Ну а кто не превращается в дуру, когда влюбляется?
Кожаный полог снова дёрнулся, и в палатку, прижимая к груди объёмный свёрток, вошёл сота Яскол.
Маджайра запомнила его суетливым и потеющим толстяком, гнущим спину от усердия, который вечно крутился возле тана Тувалора и раздражал своей назойливой угодливостью.
Сейчас сота Яскол мало походил на себя прежнего. В палатку вошёл жилистый и подтянутый воин, который за годы служения семье Светлых танов словно впитал в себя их фамильные черты: с исхудавшего лица на Маджайру глядели проницательные глаза тана Тувалора, нахмуренные брови и глубокая морщина на переносице повторяли угрюмое выражение Демиона, а тонкие губы с приподнятыми вверх уголками напоминали открытую улыбку Зюджеса.
Однако изменениям подверглась не только внешность, но и характер. Сменив господина, сота Яскол уподобился немногословному и мрачному Демиону — Маджайра не услышала от него ни единого слова сверх необходимого.
После битвы, окончившейся настороженным перемирием, сота Яскол молча взял на себя организацию общего военного лагеря. Он лично подготовил для Маджайры палатку, раздобыл где-то свежую одежду, распорядился, чтобы слуги накипятили воды и наполнили бочку, пригнал девушек-прислужниц — и всё это без единой просьбы с её стороны.
Впервые за много дней Маджайра почувствовала себя принцессой.
Тогда, нежась в горячей воде, она с содроганием вспоминала, как больше месяца ночевала, свернувшись калачиком на холодном полу. А сейчас её ждала постель, застеленная медвежьей шкурой с таким густым и мягким мехом, что в нём утопали пальцы.
В благодарность за старания Маджайра наградила соту Яскола скупым кивком, но только потому, что ей нельзя было подавать вида, будто перенесённые лишения сломили её.
Пока брат, Зюджес и Демион пребывали в беспамятстве, роль лидера снова легла на её плечи. Новоприбывшие воины должны были увидеть за ней силу. Поверить в неё.
Нельзя было поддаться слабости.
Однако Маджайра по достоинству оценила организаторский талант соты Яскола и без малейших сомнений приблизила его к себе.
— Ты принёс? — спросила она с улыбкой.
— Всё, как вы и велели, ваше императорское высочество, — с поклоном ответил сота Яскол и положил свёрток на освободившуюся кровать. Но не ушёл.
Маджайра приподняла левую бровь.
— Могу я попросить вашей милости? — спросил сота Яскол тихо, с затаившимся в голосе отчаянием.
— Я слушаю.
Мужчина нахмурился и крепче прижал к груди восковую доску для записей, с которой, казалось, никогда не расставался.
— Разрешите удвоить караул у палатки тана Демиона. А также исключить из него сергассцев, заменив их на воинов джотисских армий.
— К чему подобные предосторожности? — напоказ удивилась Маджайра.
Внутри она знала ответ.
Сота Яскол всерьёз опасался, что Зюджес попытается убить Демиона. Именно сейчас. Пока брат ещё не проснулся и не мог помешать подлости свершиться.
Почему-то Маджайра не сомневалась — Зюджес сумеет убедить Талиана, что к убийству он отношения не имеет, даже если его обнаружат возле трупа с руками по локоть в крови.
— Мне больно это признавать, но не все сергасцы покорно приняли волю покойного тана Тувалора. Соперничество между Зюджесом и Демионом длилось достаточно, чтобы каждый успел обзавестись сторонниками. Особенно это касается тех, кто был под началом Зюджеса.