— Станешь его женой — забудь, что мы когда-то были подругами! Такого предательства. Я. Не прощу. Никогда.
Эвелина не добавила больше ни слова. Её всю трясло от едва сдерживаемого гнева, но она кусала губы в кровь и упрямо молчала, будто от этого зависела её жизнь или смерть.
Именно эта отчаянная борьба с самой собой привела Маджайру к озарению.
За прошедшие несколько дней Эвелину, словно корабль в шторм, швыряло из ярости в слёзы. Она то грозилась выдрать Радэне все до последнего волосы, то беззвучно рыдала, утверждая, что для них с Талианом всё кончено, а то, вообще, начинала хохотать и плясать без причины.
Имя Талиана ни на миг не сходило с её губ. Оно звучало с разными интонациями: то как благословение, то как проклятие, — но ни разу Эвелина не упомянула своего отца.
Анлетти словно перестал существовать. О нём она молчала.
А ведь, если подумать, Талиан Эвелине ничего не обещал. Он даже женихом ей не был! Да и брак с Радэной никак не помешал бы ему взять в жёны Эвелину. Как у Адризеля в жёнах были Рагелия и Суйра, так и любой морниец мог жениться на вдовице и девице. Одно другого не исключало.
Другое дело, Анлетти. Выбрав сторону в войне, он явно высказал своё предпочтение. Зачем ему, расчётливому политику, слабая бесталанная дочь в наследницы, когда у него есть сын?
Сильный. Одарённый магией. Лучший, чем Эвелина когда-либо может стать, и даже успевший обрадовать отца прибытком в семье.
На этой мысли Маджайра споткнулась. Внезапно она вспомнила, как полгода назад Анлетти не удержался от радости и рассказал ей, что жена его сына забеременела и скоро он станет дедушкой.
Тогда речь шла о незнакомом ей человеке, к которому она не питала даже интереса, поэтому Маджайра пропустила новость мимо ушей. А теперь…
Как всё изменилось теперь.
— Я думаю, это проклятье, — сказала Маджайра, не в силах и дальше выносить молчание.
Эвелина взглянула на неё с непониманием.
— Как меня со страшной силой тянуло к Анлетти, так теперь тянет к Фиалону. Может, это благословение богов? Может, это оттого, что отец так и не был счастлив со «своей Летти»?
Фыркнув, Эвелина отвернулась. Спустя невыносимо долгую минуту, тишину разорвал её заметно успокоившийся голос:
— Объяснять жизнь проклятиями или предсказаниями — глупо. Ты сама виновата, что выбираешь недостойных мужчин и пропускаешь достойных. В того же Зюджеса вляпалась! И совсем забыла про своего настоящего жениха. — Эвелина брезгливо передёрнула плечами, но затем, смягчившись, смущенно призналась. — Если бы Талиан смотрел на меня, как Демион — на тебя, я была бы самой счастливой девушкой на свете.
Демион?
Маджайра вспомнила юношу со шрамом и скривилась. Он слишком напоминал ей щенка: без конца вилял хвостом и ронял на неё слюни, — но да, был удобным и верным.
Её мысли невольно устремились к нему и вдруг обожглись — сергасские воины, которым было поручено охранять своего тана, предали его. Их головы оказались наполнены кровожадным предвкушением расправы, страхом перед покойным таном Тувалором и самую малость — стыдом за содеянное.
Ещё не разобравшись в том, что произошло, Маджайра выскочила из палатки.
Неужели она упустила Зюджеса? Не мог же он и вправду… Вот же проклятье!
Снаружи царила непроглядная тьма. Солнце ещё только клонилось к закату, но палаточный лагерь, соседствующий с громадой императорского дворца, тонул в его исполинской тени. Редкие факелы освещали дорогу едва-едва.
Маджайра недовольно поджала губы, досадуя на задержку, но потратила лишние мгновения, чтобы заткнуть подол туники за пояс, являя миру острые коленки.
Злиться, увы, было поздно. Сота Яскол намеренно расположил палатки с Зюджесом и Демионом как можно дальше друг от друга. Так что теперь, в темноте и не зная пути, она рисковала заблудиться и потерять драгоценное время. Или, того хуже, споткнуться обо что-нибудь и свернуть себе шею.
Уже на бегу, когда воздух высушил гортань и опалил жаром щёки, а в боку отчаянно закололо, Маджайре подумалось: «А зачем она вообще несётся туда сломя голову?»