С новообретённой силой Маджайре не составило труда изменить чужие воспоминания. Правда, не все, а только с момента, когда она лишилась чувств.
В новых воспоминаниях место Зюджеса занял Демион, нож у горла преобразился в поцелуи, причём довольно нескромные, а угрозы жизни стали объявлением — или, скорее, напоминанием — об их помолвке.
Заменить неистовый гнев неистовой же радостью оказалось проще, чем начисто лишить людей эмоций.
Дело было сделано, а силы ещё оставались.
Маджайра беспечно потянулась к одинокому голубому огоньку — единственному в гердеинском лагере, — и сознание Фиалона, легко раскрывшись ей навстречу, обожгло отчаяньем и болью. Прямо сейчас он боролся за жизни раненых.
Но что такое маг-целитель из голубой ветки?
Это человек, впускающий чужую боль внутрь и проживающий её как собственную, то есть либо смельчак, либо истинный безумец.
Безумцем Фиалон не был. Он лишь пытался спасти тех немногих, кто ещё цеплялся за жизнь. Делал всё, что мог, но его скромных сил не хватало — и именно это медленно сводило с ума!
Фиалон смертельно устал.
Мысль о том, чтобы снова пережить боль, как от оторванной ноги, проломленной головы или развороченных внутренностей, вызывала в нём липкий ужас и тошноту, с которыми он упрямо пытался бороться. Убеждал себя, что у раненых нет другой надежды и другого шанса спастись, кроме как с его помощью. Но за сегодняшний день Фиалон уже исцелил больше сотни человек…
Слишком много для одного мага.
Чудовищно много для целителя из голубой ветки.
Едва взглянув в его осунувшееся лицо, Маджайра приняла решение. Она невесомо коснулась неуступчивых губ, целуя Фиалона с затаённой нежностью, и вместе с поцелуем передала излишки магической силы: сейчас они ему были нужнее.
В ту же минуту иной мир мучительно содрогнулся, разом лишившись малинового цвета, и на Маджайру обрушилась кромешная чернота.
Кромешная чернота и боль разбитого сердца.
Глава 12. Любовь на троих
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
13 день месяца Сева.
Талиан лежал с закрытыми глазами и слушал чьё-то размеренное дыхание, холодившее подбородок и шею. Угловатые колени с локтями больно впивались ему в тело, вызывая желание сбросить навалившуюся тяжесть, но это так напоминало детские годы, когда они с Зюджесом теснились на одной кровати, что открывать глаза и выяснять, кто это разлёгся на нём столь вольготно, не хотелось.
К тому же вариантов было исчезающе мало.
— Маджайра? — позвал он, открывая глаза. — Ты спишь? — и практически сразу понял, что ошибся.
Каштановая копна кудрей, встряхнувшись, приподнялась, острые локти болезненно упёрлись ему в грудь, и из глубины одеяла вынырнуло осунувшееся лицо.
Тёплые отблески свечей смягчили обострившиеся черты, но не в их силах было скрыть произошедшие с Эвелиной изменения. Её кожа истончилась и высохла, став похожей на древний, пожелтевший от времени пергамент. На лбу, возле рта и в уголках глаз появилась сеть глубоких морщин. Губы, нежно-розовые прежде и такие манящие, посерели и почти исчезли с лица, а под глазами залегли глубокие чёрные мешки.
— Красавица, да? — спросила она, улыбнувшись, и в её глазах заплясали смешинки.
Он не смог не улыбнуться в ответ.
Возникшая было неловкость растаяла без следа. Высвободив руку из-под одеяла, Талиан осторожно коснулся её лба, убирая с глаз непослушную волнистую прядь — и вдруг застыл, когда на месте пальцев обнаружил чёрные вороновы перья и кривые птичьи когти.
— Никто из нас не остался прежним, — прошептала Эвелина и подалась вперёд, ластясь к его руке, как кошка. — Меня это не пугает. А тебя?
Талиан внимательно осмотрел правую руку. Перья покрывали её до локтя. Все пальцы были на месте и свободно гнулись. Если придётся, он сможет орудовать клинком. Даже отросшие когти ему в этом не помешают.
— Только рука? — спросил он хмуро.
— Руки, — поправила его Эвелина. — И ещё немного перьев есть в волосах. Но тебе достаточно будет надеть перчатки и шлем, чтобы изменений никто не заметил.
— Хорошо.