Собственный голос прозвучал беспомощно и жалко. Талиан шагнул в темноту, нащупал руками гладкие вороновы перья и прижался к Фариану, крепко его обняв.
Из глаз хлынули слёзы — он не пытался их сдерживать или скрывать.
— Минута вышла, — произнёс Фариан хрипло.
— Пожалуйста… ещё чуть-чуть…
— Ещё чуть-чуть слёз и соплей? Талиан, так нельзя. Мне нужно идти.
Талиан лишь сильнее зажмурился и прижался к нему ближе, зарываясь носом в сгиб шеи, где пролегла граница между кожей и перьями.
— Если я не уйду… — над ухом раздался едва слышный шепот, — меня убьют.
— Я… прости… я… — отстранившись, Талиан мысленно выругался и кое-как совладал с непослушным голосом: — Но ты же вернёшься?
— Когда-нибудь, да.
Фариан постучал рукоятью «Кровопийцы» по его плечу, привлекая внимание, и передал клинок.
— Когда камни посинеют и в них запляшут золотистые искры, я снова стану заложником меча. Храни.
Прижав клинок к груди, Талиан кивнул. Наружу рвалась тысяча слов, но гортань, схваченная болезненным спазмом, не пропускала ни одного. Он едва смог выдавить из себя:
— Я буду ждать. Клянусь! И в жизни, и в посмертии я буду ждать! Сколько бы лет ни прошло… Даже если наш мир умрёт… Я всё равно буду ждать тебя!
Фариан ничего не ответил. Пройдя мимо, он отодвинул полог палатки, впуская внутрь полоску света.
Впившись взглядом в его фигуру, Талиан попытался как следует запомнить все, старые и новые, черты. Но прежде чем ему это удалось, Фариан рассыпался на стаю в десяток воронов, которые, взмахнув крыльями, рванули наружу и исчезли прежде, чем кожаный полог захлопнулся.
Талиан остался стоять в темноте.
Стоял, слушая, как яростно грохочет в переносице и висках пульс, и не понимал, почему земля до сих пор не выскользнула у него из-под ног.
Он успел привыкнуть к тому, что Фариан рядом — с вечно блуждающей на губах улыбкой, сверкающими из-под полуопущенных ресниц хитрющими глазами и ехидными интонациями по-девичьи высокого голоса, — что тот, будто нарочно, выводит из себя каждый раз, стоит только его увидеть или услышать: до белой пены у рта и зубовного скрежета!
Но вот Фариан ушёл... и словно унёс вместе с собой половину души.
Талиан поднял к лицу кулак и закусил зубами костяшку указательного пальца, чтобы не закричать в голос, оттого что сам, без чужого вредоносного вмешательства, упустил сотню возможностей проявить внимание и заботу.
Чего теперь удивляться, что они непроходимым комом встали поперек горла?..
Не зная, что ему теперь делать, Талиан отыскал на крышке сундука огниво и медленно, по одной, зажёг все до последней свечи. Пространство палатки наполнилось жаром плавящегося воска и душным оранжевым светом, от которого не стало легче: отступив снаружи, тьма словно поселилась внутри.
Не такой Талиан представлял себе победу над врагом. Совсем не такой.
Он устало сел на кровать, а после, подумав, забрался на неё целиком и натянул на голову одеяло. Это было так глупо. Он ведь давно не ребёнок, чтобы верить, будто мятый отрез шерстяной ткани, местами поеденный молью, скроет его от душевных терзаний и неотступно преследующих мыслей, что у него было время и возможность всё изменить.
От подушки, набитой сеном, пахло ромашкой и клеверным мёдом. Выбившиеся из наволочки сухие травинки знакомо кололи щёку. В тишине трещали и пофыркивали смолистые фитили свечей, а шерстяное одеяло привычно кололось и жалило кожу.
Жизнь удивительным образом продолжалась. Она продолжалась, как бы погано ему ни было, и это…
Должно было внушать надежду.
Только… Талиан не понимал, какую. Что у него впереди? Да, он стал героем. Но одновременно с этим, и злодеем стал тоже. Всё зависело лишь от того, с чьей стороны посмотреть.
Может, он сумел бы примириться с этим, если бы победил честно. Если бы не использовал магию против обычных людей.
Но он использовал!
Ощущение собственного всемогущества и никчёмности отнимаемых человеческих жизней навсегда врезалось в память. Это поначалу ему было противно от себя, а потом… если быть до конца честным… если себе не лгать…