Ему понравилась эта сила, ведь так?
В решающий миг искушение оказалось неодолимым — и он не выдержал, он отдался безумию битвы, не заметив, как душу, словно тело больного язвами, пронзила тьма.
Его с детства учили, что плохо быть беспомощным и слабым. Что нужно стремиться к тому, чтобы стать сильным. Что нельзя сворачивать с этого пути, отступать или сдаваться. Что только сила позволит ему изменить мир вокруг.
И вот, пожалуйста, он силён! Так силён, что его именем скоро начнут пугать маленьких детей! Но разве это именно то, чего он хотел?
Талиан провёл указательным пальцем по холодным камням в рукояти «Кровопийцы», по несколько раз очертив контуры каждого, и шумно сглотнул.
Может, Фариан поэтому и ушёл? Чтобы он наконец задумался над тем, что делает? Во что превращает свою жизнь?
Его учили одному — убивать. Быстрее, сильнее, точнее. Но значит ли это, что он обязан следовать Пути Воина до конца?
У него на самом деле не было иного выбора? Или он всё-таки мог отыскать другой способ победить гердеинцев? Менее безжалостный и кровавый?
Просто не стал.
Решил действовать хорошо известным и проверенным способом, потому что привык к нему. Гнал армию в Джотис — и ни разу не усомнился, что прибыв на место, немедленно вступит в бой. А ведь можно было вызвать врага на переговоры…
Ну… Хотя бы попробовать.
Талиан вытер подступившие к глазам слёзы и мысленно отвесил себе пощёчину. Расклеился тут. Ещё чуть-чуть — и жалеть себя начнёт! Бе-е-едненького.
Пальцы сжались на рукояти «Кровопийцы», и к горлу подкатил очередной ком. Талиан не знал, как выразить обуревающие его чувства. Он столько раз относился к присутствию Фариана как к должному, особенно после того, как тот слился с клинком. Вроде бы не отталкивал его, но и не делал попыток сблизиться.
Зачем? Когда Фариан сам к нему приставал по сотне раз на дню?
А теперь…
При мысли, что больше никогда не увидит его дурашливую улыбку и хитрый взгляд, едва смог продолжить дышать.
Качнулся полог у входа в палатку, и пространство наполнили торопливые шаги. Талиан едва успел вытереть покрасневшие глаза, когда с него в одно движение сдёрнули одеяло.
— Проснулся! Боги! Проснулся!
Маджайра радостно завизжала и полезла к нему на кровать целоваться. На целую минуту мир сузился до ощущения сладкого запаха её волос, боли от пальцев, вонзившихся ему в плечи, и мокрых солёных поцелуев, покрывших без пропусков всё лицо.
— Талиан, ты правда очнулся? Это не сон? — спросила она, отстранившись и заглянув ему в глаза.
— Не знаю, — ответил он улыбнувшись. — А ты как думаешь?
— Если это сон, то самый волшебный!
Маджайра запрокинула голову, но слёзы было не остановить: они в два ручья потекли по щекам.
— У меня теперь когти и перья, — сказал Талиан извиняющееся. — Но это точно я. Другого такого дурака во всём мире не сыщешь…
— Зато найдётся другая такая же дура! — Маджайра вытерла глаза рукой и усмехнулась. — Я только что ни за что обидела хорошего че…
Её голос оборвался, едва полог у входа в палатку качнулся снова. Внутрь вошёл Зюджес — забинтованный с ног до головы и прихрамывающий, но всё такой же жизнерадостный. А за ним…
— Ты!
Талиан смотрел и не верил собственным глазам. Он помнил, как Джерисар разделался с Демионом. Сколько раз проткнул его тело мечом! А теперь погибший друг стоял перед ним снова — хмурый, как грозовая туча, с чёрными от злости глазами, мечущими громы и молнии, и кривой ядовитой усмешкой, но определённо живой.
— Чего вылупился, как на покойника? — буркнул Демион и, скрестив руки на груди, отвернулся. — Я же на твои перья не пялюсь!
Маджайра виновато опустила голову и едва заметно вздохнула. Талиан увидел, как она остервенело впилась зубами в нижнюю губу, и сразу всё понял.
Удивительно, но на душе стало легче. Хранить тайну сестры от близкого друга и дальше он бы не смог.
— Выпустишь меня?
— Да, конечно.
Маджайра слезла с него, и Талиан поднялся с кровати. Он молча смерил взглядом Зюджеса, затем Демиона — и широко раскрыл объятия. Пусть его друзья были непохожи друг на друга, как день и ночь, но он одинаково любил их обоих и больше никому не собирался отдавать предпочтения.