— Есть ещё силы, — ответил Фа Лонь, утолив жажду, и вытер струйки рукой. — Готовьте следующего.
— Будет исполнено, ваше высочество третий принц Фа Лонь!
Просияв лицом, лекарь поклонился и вышел. Едва за ним прекратил колыхаться кожаный полог, Фа Лонь со злостью отбросил бурдюк прочь.
Они все слепо надеялись на него! Надеялись — и предпочитали не замечать, что он едва держится на ногах.
Ни одно исцеление не проходило для него даром. Фа Лонь оказывался в дне битвы снова и снова. Окаменевший от дикого, первобытного ужаса. Беспомощный. Слабый. Неспособный иногда даже выставить оружие для защиты — и неизменно сражённый рукой морнийского императора.
Сознание вопило ему: «Беги!» — но каждый раз исход схватки был предрешён.
Фа Лонь лишался руки или ноги. Морнийский император нанизывал его тело на клинок, как жертвенного барашка на вертел, или ранил походя, вскользь, но до отвращения яркая кровь вдруг начинала течь из нескольких мест сразу.
Переживая чужую боль, как свою, Фа Лонь старался её не запоминать. Но лицо врага — красивого, точно бог, и беспощадного, как целая орда демонов — против воли с каждым разом запоминалось всё чётче.
Он готов был поклясться, что выучил на этом лице все до последней чёрточки и каждую возненавидел!
Поборов приступ тошноты, поднявшейся к горлу при мыслях о морнийском императоре, Фа Лонь опустился перед раненым на колени и накрыл ладонями очищенный от бинтов порез.
Однако стоило голубому магическому сиянию объять огнём подрагивающие пальцы, как снаружи раздался скорбный плач кифары. Тысяча чувств, переполнявших сердце неизвестного исполнителя, лились проникновенной мелодией — настолько острых, что и на камне проступили бы слёзы.
Подхваченный потоком незримой, но от этого не менее осязаемой боли, Фа Лонь окунулся в самые чёрные дни своего детства, которые предпочёл прочно и надёжно забыть.
Ранние годы жизни он провёл вместе с матерью, запертый в клетушке размером четыре на шесть шагов. Со всех сторон их обступали каменные стены, в одной из которых была тяжёлая, окованная железом дверь с широкой щелью у пола, куда им просовывали миски с едой.
В дневное время царствующую внутри темноту разгонял свет из крохотного окошка, находившегося у самого потолка.
Сколько себя помнил, Фа Лонь всегда стремился к нему и досаждал матери, чтобы она подняла его на руках и позволила выглянуть наружу.
Ему нравилось смотреть, как мимо окна нескончаемым потоком проносятся людские ноги: босые и грязные — ноги бедняков; на толстых досках, примотанных к щиколоткам верёвками, которые возвышались над грязью на высоту прибитых снизу поперечных брусков — ноги спешащих на рынок крестьян; обутые в прочные кожаные башмаки — ноги зажиточных горожан; в высоких сапогах, украшенных металлическими заклёпками и многочисленными ремешками — ноги городских стражников; и, наконец, маленькие и изящные, завёрнутые в шёлковые башмачки, как в лепестки лотоса — ножки немногочисленных женщин.
Глядя, как мимо него тянется вереница ног, Фа Лонь мечтал, что когда-нибудь сам наденет туфли с загнутыми кверху носами, какие могли носить лишь представители родовой знати и государевы чиновники не ниже Небесного ранга.
Но дни проходили за днями, а его мечты так и оставались мечтами одинокого мальчишки — сына предателя, которому судьбой предначертано расплачиваться за грехи опозорившегося отца, — и прекрасный мир людских ног, несмотря на кажущуюся близость, продолжал быть недосягаемым.
Фа Лонь смахнул набежавшие слёзы рукавом и часто-часто заморгал, с усилием возвращаясь к реальности.
Время, когда он был беспомощным ребёнком, прошло — и всё равно воспоминания причиняли боль. Ведь человеку, который освободил Фа Лоня из заключения и подарил целый мир, в прошедшей битве отрубили голову.
Его одного исцелить он не смог бы ни при каких обстоятельствах.
Убедившись, что, несмотря на посторонние мысли и рассеянность, магическое лечение подействовало, Фа Лонь сполоснул руки в тазике с водой, вытерся полотенцем и вышел наружу.