Грустная мелодия не оставляла душу в покое. К тому же, выбор инструмента показался ему необычным: гердеинцы кифаре предпочитали пипу или гуцинь, — поэтому Фа Лонь, отложив дела, пошёл на звук.
В военном лагере в столь ранний час было спокойно и тихо. Не считая лекарей и их помощников, лишь дежурные, следившие за кострами, изредка вставали, чтобы скормить пару поленьев огню, и садились обратно, да издалека доносилось лошадиное ржание.
Фа Лонь внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не задеть растяжки шатров, но всё равно несколько раз запнулся о верёвку: глаза в предрассветных сумерках видели плохо.
Между тем мелодия вывела его на окраину лагеря, куда стаскивали мёртвых. Выжившие не щадили себя, чтобы захоронить павших товарищей, но на одного выжившего приходилось семеро павших, поэтому очередь на погребение лишь росла.
На земле ровными рядами лежали укрытые плащами тела — и среди них одиноким чёрным пятном на фоне светлеющего небосклона выделялась единственная живая фигура.
Увидев златовласого юношу, покрытого вороновыми перьями, который играл на кифаре посреди бесконечного моря мёртвых, Фа Лонь решил, что перед ним морнийский император, и потянулся к мечу. Но рука застыла на половине пути, когда в сознании вспышкой озарения пронеслось: «Это не он!»
Фа Лонь не мог сказать, какая именно деталь не совпала. Внешне юноша походил на морнийского императора невероятно! Вылитый брат-близнец! Просто почувствовал, что перед ним другой человек.
— Кто ты? — спросил он громко, чтобы привлечь к себе внимание.
Мелодия оборвалась на высокой ноте. Юноша поднял к нему глаза, полные слёз, но как будто бы не увидел.
— Ещё раз спрашиваю! Кто ты? — произнёс Фа Лонь настойчивее, сдвинул к переносице брови и лишь тогда осознал допущенную ошибку. — Кто ты? — повторил он свой вопрос на морнийском языке.
— Разве это имеет значение? — ответил незнакомец и хрипло рассмеялся.
Неприятная особенность оскорбила слух: чем дольше тот смеялся, тем сильнее смех напоминал воронье карканье.
— Относись ко мне, как к одному из них. — Юноша кивнул на сложенных в ряд убитых воинов. — Иного обращения я не заслуживаю.
— Почему?
Неуместный вопрос сорвался с губ прежде, чем Фа Лонь успел себя остановить. Обычно он не был склонен проявлять навязчивость или праздное любопытство. Но незнакомец пленял той холодной, отстранённой красотой, про которую говорят «словно выточен из мрамора».
Помолчав немного, юноша запрокинул голову к тёмному небу и с горечью произнёс:
— Представь себе человека, которого сильнее всех любишь. Представил? А теперь представь, что на вас пало проклятье: когда один счастлив, второй обязательно несчастен — и среднего не дано! Счастье одного исключает счастье другого. Представил? А теперь… теперь ответь мне… Что ты будешь делать?
Фа Лонь представил маму. Смелую, стойкую, умную, нежную и ласковую женщину, без заботы которой он бы не выжил один в темнице, а если бы и выжил, то вырос диким зверёнышем, не умеющим ни говорить, ни писать, ни считать.
Ответ попросился на язык сам.
— Я лоскут за лоскутом сдеру с себя кожу. А если этого окажется мало, отрублю пальцы, нос и уши. А если будет мало и этого, то пожертвую руку.
Незнакомец вздрогнул и повернул к нему лицо с округлившимся от изумления глазами, но следом его губы искривила тонкая усмешка.
— А дальше что? — спросил тот прищурившись. — Как ты собираешься жить с содранной кожей, без пальцев, без носа, без ушей и без руки?
— Очень просто. Если буду знать, что любая моя невзгода или недуг обернется удачей и благополучием для близкого человека, то… Разве не наполнится каждый мой вздох смыслом?
Незнакомец опустил голову и тяжело вздохнул. Тонкие пальцы задумчиво пробежались по золотым струнам кифары, и та издала на удивление приятный звук.
— Смыслом?..
Фа Лонь понимающе улыбнулся. Когда-то он сам был таким — одиноким и потерянным. Если бы не Джи Саар… таким бы, наверное, он и остался.
— Взгляни на павших воинов. — Фа Лонь сделал широкий жест рукой. — Они храбро сражались и отдали свои жизни ради великого дела… Сказал бы я, если бы не знал, как именно они погибли. На самом деле их смерть была наполнена ужасом, обречённостью и болью. Их жертва оказалась ненужной и бессмысленной, а страдания ни к чему не привели.