Умом Фа Лонь понимал, что не должен этого делать, но сердце, тоскующее по убитому отцу, жаждало справедливости — и остриё клинка медленно двинулось вглубь.
Однако, каково же было его удивление, когда лезвие прошло тело насквозь, а Фариан даже не поморщился от боли.
— Не в твоих силах, смертный, убить бога, — ответил тот с виноватой полуулыбкой, но в приподнятых уголках губ Фа Лонь разглядел тщательно скрытую насмешку.
— Бога?! — Он выдернул меч, и на землю упали капли густой крови, чёрной, как у мертвеца. — Что же ты за бог такой?!
— Я… — задумчивый взгляд Фариана обратился в себя, а голос прозвучал заученно и без эмоций. — Я бог жестокой и мучительной смерти, полной страдания, ужаса и отчаянья. Бог, обречённый провожать в подземные чертоги Рагелии души несчастных, убитых или замученных до смерти, пока полностью не искуплю добровольно взятую на себя вину.
— Вину?
Поверь собственным ушам оказалось непросто. Уж чего Фа Лонь не ждал от высокомерных и заносчивых морнийцев, так это тяги к справедливости.
— Есть черта, переступив которую, величайшая добродетель превращается в злодеяние. Талиан слишком много крови пролил на землях Адризеля, чтобы его поступок остался без божественного внимания.
Фариан моргнул, возвращаясь к реальности, и мрачно добавил:
— И без наказания.
Фа Лонь непонимающе нахмурился и опустил клинок.
— Почему ты рассказываешь об этом мне?
— Потому что боюсь сказать Талиану сам и трусливо надеюсь, что ты используешь мои слова, чтобы задеть его или обидеть, и тогда он узнает… узнает… — замолчав ненадолго, чтобы совладать с голосом, Фариан всё же сумел закончить: — Узнает, что я люблю его.
Последний кусочек мозаики встал на своё место.
Несколько дней назад, когда Джи Саар по привычке убрал Фа Лоню волосы со лба и поцеловал в щёку, отправляя спать, он почувствовал на себе тяжёлый взгляд Ан Ли Ти: тот обжёг вспыхнувшей и быстро подавленной яростью.
Сначала Фа Лонь не нашел причины для подобной реакции, ведь не произошло ничего необычного, но потом… кое-что сообразил.
В Гердеине мужчины были свободнее в выражении чувств и привязанностей по отношению как к собственным сыновьям, так и к юношам в целом. Столь невинному проявлению нежности никто бы не возмутился!
Однако в Морнийской империи отношение в обществе к связи между мужчинами существенно разнилось от провинции к провинции — и если в Фархейме её превозносили едва ли не выше природной тяги к женщинам, то в традиционно воинственном и консервативном Сергасе двоих, застуканных в объятиях друг друга, вероятней всего, посадили бы на кол.
Из всего этого Фа Лонь сделал вывод, что, раз признание в любви, будучи сказанное врагом, должно было унизить и оскорбить морнийского императора, то вряд ли речь шла о братском чувстве.
В задумчивости он почесал подбородок.
— Правильно ли я понимаю? — произнёс Фа Лонь, размышляя вслух. — Морнийского императора морнийские же боги осудили за устроенную им кровавую резню, но он смог избежать наказания, потому что его место занял ты. Вот только как? Разве боги не заметили подмену?
Он выжидательно замолчал.
— Не боги, а бог. На землях Когрина всё подчинено Адризелю, — поправил его Фариан, а затем с явной неохотой ответил на вопрос: — У нас на двоих одно лицо. Этого оказалось достаточно.
— И проклятье тоже одно?
— И проклятье.
Хмыкнув, Фа Лонь вытер клинок о рукав и убрал в ножны.
— Как же тебя угораздило влюбиться в…
— В мужчину? Да очень просто!
— ...в родного брата?