— В этом весь Талиан, — произнёс Фариан с затаённой нежностью. — Он презирает трусов. Но если встретит человека достойного, то окажет ему уважение. Даже врагу.
С запозданием Фа Лонь порадовался, что заговорил на родном языке, которого спутник, судя по всему, не понимал.
— Ты поможешь мне с ранеными? — спросил он на морнийском. — С тобой дело пойдёт легче.
— Ммм… — Фариан отвёл взгляд, и стало ясно, что тот откажет. — Понимаешь ли… Я не целитель. У меня душа не лежит к этому делу. И… если уж совсем честно, то я не умею прощать. У меня длинный список тех, кому я хочу отомстить и со временем отомщу. Вот увидишь, каждый, кто причинил мне боль, поплатится за это.
Фа Лонь с трудом сумел сохранить невозмутимость. С чего он вообще взял, что этот морниец чем-то отличается от других? Все они одинаковы!
— Но, знаешь, что? — Рука Фариана легко легла ему на плечо и несильно сжала. — Давай я сыграю для тебя! Может, моя музыка облегчит твою ношу?
Кипя внутри от негодования, Фа Лонь сдержанно кивнул и смахнул с тела исцелённого воина отвалившееся от Фариана чёрное пёрышко. За пологом шатра уже ждал следующий раненый. Так что, обижаться и ссориться было некогда. Итак слишком много времени оказалось потрачено впустую.
— Вносите! — крикнул Фа Лонь двум ожидающим снаружи лекарям, чьи неуверенность и страх чувствовал, как свои. — И этого забирайте! Он здоров.
Пока в шатре суетились слуги, Фа Лонь вымыл руки, вытерся полотенцем и смог наконец совладать с вспыхнувшим раздражением. В конечном счёте, никто из них никому ничего не должен.
Он привычно положил руки на мечущегося в бреду и словно сгорающего изнутри раненого, закрыл глаза, сосредоточился и… вздрогнул от неожиданности.
Зазвучавшая мелодия была прекрасна.
Грустная и протяжная, она по-прежнему выворачивала душу наизнанку, но больше не оставляла наедине с пустотой. Звуки текли и переливались в ней, словно бегущий к реке лесной ручей, в котором прозрачная вода сияет пойманными солнечными бликами и манит обещанием прохлады.
Непроизнесённые слова в музыке, напоминавшей раньше крик отчаянья — безмолвный и оттого ещё сильнее пробирающий ужасом, — в этот раз… звучали надеждой.
Фа Лонь сначала просто промычал себе под нос пару строчек, но потом, отбросив ложную скромность, тихонько пропел:
«Однажды мне хватит смелости
Сказать правду как она есть.
Однажды мне хватит смелости
Назвать любовь не проклятьем.
Однажды мне хватит смелости
Вынести твоё презрение и гнев.
Однажды мне хватит смелости
Научиться жить без надежды
Однажды мне хватит смелости
Когда-нибудь… её хватит.»
Обрывки мыслей? Стихи? Или просто слова, пришедшие вместе с мелодией? Фа Лонь затруднялся определить, что именно это было. Он лишь с удивлением отметил, что его сила возросла многократно и била теперь через край, окутывая лагерь волнами искристого голубого тумана.
Стоило этому туману коснуться больного, как его раны сами собой исцелялись. Не у одного, а сразу у нескольких людей за раз.
Фа Лонь при этом не чувствовал чужие переживания по-прежнему остро. Они никуда не исчезли — ворочались на краю сознанию, тянули пронзительной болью, заставляли грустить, — но больше не утягивали за собой в прошлое.
Лишь из Фариана, самозабвенно играющего на кифаре, с каждым исцелённым человеком на землю сыпались перья. По одному пёрышку за каждую спасённую жизнь.
1) Фа Лонь пытается выговорить имя тана Тувалора.
Глава 14. Дорога в небо
Год 764 со дня основания Морнийской империи,
13 день месяца Сева.
Когда густой туман неестественного голубого цвета плотной пеленой заволок военный лагерь, сосущая душу тоска внезапно отступила.
Нет, Талиан по-прежнему скучал по Фариану, но больше не искал, точно безумный, в собственном прошлом события или детали, изменив которые, можно было бы добиться иного финала.
Не истязал себя.