— Мы с сестрой пошли в наших матерей, но ты… — На её лице дёрнулся уголок губ, выдавая внутреннее напряжение. — Вылитая копия отца в молодости.
— Дальше.
Словно желая пропустить все необходимые формальности с обоюдными расшаркиваниями и сразу перейти к делу, Фа Лонь перевел глаза на него — и его прямой спокойный взгляд Талиану не понравился.
В нём не было ни капли страха.
— Говорить будет она, — ответил Талиан на невысказанную просьбу. — Дипломатией всегда занимались Тёмные таны. Я не стану нарушать традиций.
Кивнув, Фа Лонь снова перевёл взгляд на Эвелину.
— Между нашими странами ранее было заключено сорок с лишним договоров, в том числе договор о разработках болотного железа на левом берегу Рхеи. Если обе стороны желают мира…
— Желают.
— Тогда предлагаю начать обсуждение с него.
Натужно улыбнувшись, Эвелина сделала знак слуге и тот подал ей нужный договор.
Следующие несколько часов прошли однообразно. Талин слушал, как Эвелина разливается перед Фа Лонем соловьем, расписывая обоюдную выгоду и преимущества того или иного вида сотрудничества, как разъясняет значение едва ли не каждой написанной строчки и ловко подбирает ответы на неудобные вопросы, и никак не мог поверить, что это всё та же девушка, которую он знал.
Она обращалась со словами, как он сам — с мечом. Тщательно подобранные и выверенные до последней интонации, они били без промаха в цель. Подписанные договоры множились с такой скоростью, что Талиан едва успевал их прочитывать, прежде чем поставить свою роспись и печать.
Но едва ему начало казаться, что ещё чуть-чуть и дело будет сделано, как Фа Лонь взял слово себе:
— Теперь наши условия. Условие первое — на этом месте будет построен храм в память о воинах, погибших с обеих сторон. Я хочу посвятить его богу смерти, который называет себя Фальяном. У храма будет множество входов, за которыми будут располагаться комнаты, где можно оставить одежду, надеть набедренную повязку, маску ворона и пройти дальше. Вход разрешен только юношам и мужчинам. Во внутренней части храма будет разбит парк с фонтаном в центре. В нём всегда должна звучать музыка, а мужчины — свободно предаваться любви, оставаясь неузнанными.
Едва разжав зубы, стиснутые от поднявшейся волны исступлённого гнева, Талиан выплюнул:
— Этого не будет! — и Эвелина вместе с Фа Лонем одновременно вздрогнули.
— Почему?
Фа Лонь посмотрел ему прямо в глаза, как будто имел право требовать разъяснений.
— Потому что речь идёт о моём брате! Я никому не позволю пачкать его имя в этом… этом всём! Даже если это будет стоить мне мира, — последнюю фразу Талиан добавил тихо, но чтобы гердеинец расслышал.
— Пачкать? Имя? — Фа Лонь раскрыл веер и спрятал за ним лицо, однако ни один клочок бумаги не смог бы спрятать насмешки в прищуренном взгляде. — Я всего лишь передаю вам слова моего бога. Его волю.
Талиан едва слышно скрипнул зубами.
— Твоего бога?
— Моего. Не в обиду другим богам будет сказано, но среди всего морнийского пантеона одному Фальяну я готов служить как псовая могила хозяина.
Талиан замешкался, с трудом переведя окончание фразы. Её значение не определялось числом входящих в неё слов «пёс», «могила» и «хозяин», но угадывалось по смыслу.
Вероятно, Фа Лонь имел в виду «служить верой и правдой».
— Мой брат не мог просить о таком, — произнёс Талиан глухо. — Он сильнее других пострадал от мужской… любви.
Последнее слово из его губ прозвучало ругательством. Но а как иначе? Стоило Талиану вспомнить, что сотворили с Фарианом на пиру и как потом отец-император вызывал его к себе, чтобы посмотреть, как тот целуется с мужчинами, и рука сама потянулась к рукояти клинка.
— Говорят, плохое не запоминается, а хорошее остаётся в памяти на долгие годы. Богу Фальяну нужен храм, чтобы он смог встретиться там со своим возлюбленным.
— Ложь!
Отбросив стул в сторону, Талиан вскочил на ноги и выдернул из ножен клинок. Эвелина рядом ахнула и, кажется, сползла под стол. Слуги в испуге разбежались. И только гердеинец остался невозмутимым.
Остриё упёрлось Фа Лоню в грудь, однако тот поднял ладонь, останавливая своего спутника, также обнажившего оружие, будто ничего не случилось.