Вся надежда была на то, что Фа Лонь в последний момент откажется.
Гердеинец растерял всю свою невозмутимость и выглядел сейчас потерянным. Он что-то шептал одними губами, обратив взор в себя, и всё больше хмурился, то сжимая, то разжимая кулаки.
Ветер растрепал прежде тугую и строгую причёску, вытащив из пучка на затылке пару прядей, и они оказались, как у Анлетти, каштановыми и волнистыми. Плечи юноши опустились, будто на них обрушилась вся тяжесть этого мира. На переносице залегла глубокая вертикальная складка.
Однако Талиан примерно представлял, о чём тот сейчас думает.
Фа Лоню, так же как и ему, предстояло решить, что важнее — душевное спокойствие для себя или мир для всех. И, несмотря на видимые колебания, Талиан знал, что тот в конечном счёте выберет. Даже несмотря на боль, которую причинит этим выбором законной жене.
— Решать, за кого Маджайра выйдет замуж, могу лишь я. А я… — Талиан сжал пальцы на рукояти «Кровопийцы». — Я не отдам её в руки врагу, не знающему жалости. Ведь, выйдя замуж за чужака, Маджайра лишится титула наследной принцессы, а значит, и своей магии. А я видел, что гердеинцы делают с теми, кто беззащитен. О! Я на это до конца жизни насмотрелся! — вспомнив бестелесных жертв, алчущих отмщения, Талиан громко расхохотался, почти не скрывая за смехом боли. — Они уничтожают их самым гнусным и низким способом!
— Что за нелепая ложь?! — возмутился Фа Лонь и с хлопком сложил свой дурацкий веер.
Талиан обжёг его ледяным взглядом.
— Скажи это жителям деревень на пути отсюда до самого Амиса! Всем тем, кого вы сначала заставили разобрать родные дома, а после убили, завалив дорогу строительным мусором и трупами. Не пощадив ни стариков, ни женщин, ни детей. Не пощадив никого.
Внезапно к ним подскочил гердеинский воин с золотыми кулаками на плечах и упал на колени, повинно склонив голову и выставив ладонь, обнимающую кулак, прямо перед собой.
— Третий принц Фа Лонь! Велите казнить вашего презренного слугу, но прежде дозвольте ему говорить!
— В чём дело?
— Морнийский император не лжёт вам. Ни единым словом.
Лицо Фа Лоня исказила судорога не то гнева, не то боли — с ходу не разобрать.
— Не лжёт?! — взревел он, пнув воина носком сапога.
— Покойный государь Джи Саар берёг вас и потому не посвящал в э-э… некоторые детали плана. Душе целителя противны убийства, но ни одна война не обходится без них. Мы могли взять город лишь в том случае, если бы морнийский император опоздал, потому и завалили трупами дорогу.
Глядя, как стремительно сереет лицо Фа Лоня, как его глаза наполняются чернотой, а уголки губ безнадёжно опускаются вниз, Талиан вспомнил, что чувствовал сам, когда светлый образ доброго и мудрого отца разбился в дребезги.
Ничего хорошего.
— Вечером ты, жалкий червь, доложишь мне обо всех деталях, в которые покойный отец велел меня не посвящать, а теперь иди.
— Милость третьего принца Фа Лоня воистину безгранична!
— Прочь, я сказал! Убирайся!
Гердеинца всего трясло от едва сдерживаемых эмоций. Он несколько раз пнул спутника ногой и плюнул ему вслед, но за яркой вспышкой гнева последовало ещё более глубокое опустошение.
Фа Лонь устало и как-то обречённо опёрся руками о стол и уронил голову на ладони.
— Я ведь мог догадаться… Отец неспроста желал отправить беженцев на север… и слова про корабли...
— Выходит, не я один заблуждался относительно близкого человека? — спросил Талиан с усмешкой.
Фа Лонь вздрогнул, а затем, сжав губы в едва приметную линию, поднялся.
— Раньше я называл вас чудовищем. Не понимал, как в человеке может быть столько жестокости. Но теперь… когда вскрылись неизвестные мне обстоятельства… искренне ищу вашего прощения. — Фа Лонь обнял ладонью кулак и почтительно склонил перед ним голову. — Если вы дозволите мне вас коснуться, я помогу облегчить боль, что всё ещё живет в вашем сердце и воспоминаниях.
Смерив юношу взглядом с головы до ног, Талиан отвернулся. Фа Лонь впервые обратился к нему на морнийском языке и теперь стоял, склонив голову и как будто не обращая внимание на дрожащие руки, на шатающееся тело и подгибающиеся ноги, хотя Талиан видел, что достаточно дунуть, чтобы его противник рухнул на землю ничком.