Эвелина умела держать лицо. Не так виртуозно, как её младшая сестра, но во многих случаях прочитать эмоции оказывалось невозможно. Однако Маджайра знала один маленький секрет — у неё, как и у Анлетти, от волнения леденели и начинали подрагивать пальцы. Вот и сейчас, увидев, как Эвелина вцепилась руками в подол хитона, она поняла, что речь действительно пойдёт о чём-то серьёзном.
— Это я… — подруга опустила глаза. — Это из-за меня окровавленный кинжал нашли в твоих покоях.
От услышанного у Маджайры помертвело лицо, и, словно прочитав в её взгляде боль от предательства, Эвелина затараторила:
— Я увидела, как отец выкинул кинжал из окна. Я его узнала! И узнала кинжал! И поняла, что это ты! И вас обоих накажут! Нельзя убить императора — и остаться безнаказанным! После убийства Ксантеса мой отец терял всех женщин, которых любил, а твой — был обречён погибнуть от руки собственного дитя. От твоей руки. Я не хотела… И я подумала… Что если виновник будет наказан? Максимум, что случится, тебя лишат трона. Но это такая малость по сравнению с жизнью, отравленной проклятьем…
— Малость?! — выкрикнула Маджайра сердито. — В этом была вся моя жизнь!
— Вот именно! Была! — Эвелина обхватила её руку ледяными ладонями и горячо зашептала: — Признаюсь честно, я думала не только о тебе. Но и о себе, и об отце тоже! Он бы не выдержал двойного груза проклятья! За то, что во второй раз помог убийце скрыть следы преступления и остаться безнаказанным, боги могли наказать его смертью детей. Моей смертью. А я… — Эвелина на мгновение закрыла глаза и шумно сглотнула. — Умереть не страшно — страшно оставить близких людей без поддержки. Тогда я ещё хотела… я верила, что отец может… что он…
Не сумев закончить фразу, Эвелина замолчала, но всё её внутреннее отчаянье выдали стянутые в ниточку брови, болезненно подрагивающие у переносицы, и побелевшие от напряжения губы.
— Что он любит меня, — произнесла она наконец и, не выдержав, разрыдалась.
Маджайру слёзы не тронули. Скорее даже разозлили. Она отравила кормилицу, решив, что та подкинула ей кинжал. Получается, зря?..
Удара нужно было ждать с другой стороны.
— Так как тебе в руки попал кинжал? — спросила она холодно.
Эвелина размазала слёзы по лицу и ответила:
— Отец не докинул его. Совсем немного. Кинжал повис на ветвях куста. Я подобрала его, завернула в шёлк и отдала твоей кормилице. За набор украшений она согласилась… сделать всё быстро.
— Значит, за набор украшений? — у Маджайры от обиды задрожала нижняя губа. — Славно!
— Я знала, как будет действовать отец. Желая отвести от тебя подозрения, он первым делом устроит обыск в твоих покоях. И кинжал…
— Должен был оказаться там именно в ту роковую минуту, — закончила за неё Маджайра и отодвинулась. — И ты смеешь ещё оставаться здесь? Убирайся!
— Но, Маджа…
— Убирайся!
— Я люблю тебя! Люблю! Как ты не понимаешь?.. — Эвелина запустила руку себе в декольте и достала оттуда свёрток. — Вот! Я могла бы продать их! Могла получить зерно! Еду! Но я сохранила их… для тебя. Ради этого дня. В память о том… что могло бы быть… что было тебе прежде так дорого.
Маджайра всё ещё злилась, но любопытство взяло своё.
— Что там? — спросила она недовольно.
— За пару месяцев до твоего шестнадцатилетия отец купил их. Я тогда ни о чём ещё не догадывалась. Случайно нашла драгоценности в его вещах и… — она скривила рот, произнося через силу: — обрадовалась. Решила, что это мне, а он… не стал разубеждать в обратном.
Эвелина развернула тряпицу.
— Вот.
У Маджайры ком встал в горле, когда она увидела памятный кулон с голубым топазом, который был на кормилице в последнюю их встречу, а также золотые серьги, кольцо и браслет — все вместе они составляли единую композицию: чистую, как вода, и яркую, как отражение солнца в морских волнах.
— Примерь кольцо. Уверена, оно точно сядет на безымянный палец. Мне… — Эвелина покаянно опустила глаза. — Мне было слишком велико.