— Чушь!
Тряхнув головой, Маджайра схватила кольцо и, чтобы опровергнуть бредовые предположения, натянула его на палец — оно пришлось точно впору.
От этого совпадения сердце болезненно сжалось.
— Купи он их для меня, выбрал бы хризолиты, изумруды или янтарь, но голубые топазы… Они так идут тебе, Маджа. Чистые, как вода. Прекрасные, как невеста в день свадьбы.
— Замолчи!
Маджайра отвернулась, рванула с пальца кольцо, но оно, как назло, застряло на костяшке. И никак не желало слезать!
— Все, кого он любил, умирали. Все до единой. Иногда у судьбы удавалось выкрасть пару месяцев, лет, но итог всегда оставался один. В конце очередную мою мачеху ждала смерть, — слова падали с губ Эвелины одно за другим: горько, резко, неотвратимо. — Поэтому я так не хотела, чтобы ты… Не желала терять. Только не тебя.
— Замолчи! Прекрати говорить о нём!
«Только не об Анлетти!»
Маджайра зажала уши руками, но слова Эвелины по-прежнему проникали в сознание. Только теперь через мысли.
«Я была глупым, ревнивым и избалованным ребёнком. Я считала, что имею право решать, с кем быть моему отцу, а с кем нет. Я присвоила себе драгоценности, которые он купил, явно чтобы сделать тебе предложение. Он ждал твоего шестнадцатилетия, а я… — в мысленный голос Эвелины просочился яд сожаления, — я всё испортила. Я смогла понять это, лишь полюбив сама. Понять, что ради счастья тех, кого действительно любишь… Мы способны если не на всё, то на многое. Например, запереть любовь так глубоко в сердце, что её никто не заметит».
— Зачем ты всё это говоришь? Почему именно сейчас?! — воскликнула Маджайра в отчаянии и наткнулась на предельно серьёзный взгляд жёлто-зелёных глаз.
— Если отец останется здесь, его казнят как предателя. Раньше или позже — казнят всё равно. Но… — Эвелина понизила голос до едва различимого шёпота, будто их могли подслушать, — у меня есть верные люди. Они могут увезти вас отсюда. Сегодня. В Морнийскую империю и Гердеин вам путь заказан, но ведь есть ещё Мятежные острова, Шалейран и куча мест, где ни боги, ни нэвии вас не достанут. Их власть не безгранична. А вы... вы могли бы любить друг друга и быть счастливыми. — Эвелина вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — Ты же всё ещё любишь его? Только скажи «да», и я помогу вам сбежать.
Любит?..
Вся злость и обида на Эвелину неожиданно схлынули, не оставив после себя и следа. Маджайра ошеломлённо моргнула и уставилась на доски пола невидящим взглядом.
Признаться, при мысли о побеге с Анлетти первым, что пришло ей в голову, был голод. Если они сбегут… То что будут есть? Где жить? И как Анлетти обеспечит её будущее без магии, денег и власти? Неужели ей снова придётся голодать?
Вот уж на что Маджайра точно не согласилась бы, так на это!
Со следующей мыслью в душу закрались сомнения. Эвелина столько всего рассказала… Но откуда ей самой стало известно о проклятье? Может, его и не было вовсе? Может, Анлетти просто по натуре чёрствый сухарь, которому ему не везло с женщинами? И он её ни капли не любит?!
Когда же после ещё одного витка размышлений Маджайра осознала, чем может обернуться для подруги подобная «помощь», то взяла Эвелину за руки и, заглянув в лицо, крепко сжала в ладонях её ледяные пальцы.
— Не нужно рисковать собственным счастьем ради меня, ведь оно такое хрупкое. Ты и без этого сделала достаточно. Всё, о чём я просила… И даже больше!
— Но, Маджа, времени осталось так мало! — произнесла Эвелина сквозь слёзы. — Возможно, я больше ничем не смогу тебе помочь.
— Ты можешь помочь мне с платьем.
Её ответ не возымел желаемого действия. Вместо того чтобы улыбнуться, Эвелина безвольно опустила голову и шмыгнула носом, расстроившись ещё сильнее.
— Ты сказала Талиану, что потратила на заклинания большую часть жизни?
— Нет! И ты, пожалуйста, не говори! — Подруга едва не подпрыгнула на месте от волнения. — Не хочу, чтобы он жалел меня. Чтобы смотрел, как на больную. Ты ведь не скажешь?
Маджайра отрицательно качнула головой и обняла её крепко-крепко.
— Я ничего ему не скажу. Обещаю.
Они довольно долго просидели обнявшись. Маджайра не хотела думать, что, возможно, это происходит в последний раз, но мысли раз за разом возвращались именно к этому — к неизбежной разлуке.