Если она выйдет замуж за Фиалона, как намеревалась, то вряд ли когда-нибудь ещё вернётся в Джотис.
— Позавчера ты сказала, что мы перестанем быть подругами, если… — произнесла она тихо, так и не разомкнув объятий, — если я стану женой Фиалона. Но сегодня сама предложила мне сбежать с Анлетти. Скажи, что творится в твоей голове?
Эвелина приглушённо фыркнула.
— Разве ты не знаешь, что творится в моей голове?
Отстранившись, Маджайра взглянула в печальное лицо подруги и неуверенно ей улыбнулась.
— Я могу прочесть мысли, но никогда не пойму их истинного значения. Кажется, пора уже это признать.
Эвелина старательно разгладила подол платья у себя на коленях и аккуратно положила сверху ладони, но тонкие пальцы дрожали всё равно, как дрожал её голос, стянутые к переносице брови и влажные ресницы, когда она заговорила снова:
— Я никогда не забуду войну. И не прощу ни отца, ни брата! Но это я, а наши дети… Они ведь родятся в мире? Для них гердеинские флаги будут просто флагами, а не знаком приближающейся смерти. Тем более, если я выйду замуж за Талиана, а ты за Ан Лонь Ти, наши дети будут друг другу почти что родными. — Эвелина, собравшись с духом, подняла к ней просящие глаза. — Ты ведь позаботишься о них? Потом. Когда я…
Лицо Маджайры застыло восковой маской. Она боялась сделать лишний вдох, чтобы не расплакаться — каждое слово Эвелины без ножа резало самую душу.
— Впрочем, я знаю: ты позаботишься. — Подруга широко улыбнулась и встряхнула отросшими кудряшками, задирая вверх курносый веснушчатый нос. — А я, так и быть, как-нибудь смирюсь с твоим ужасным вкусом на мужчин.
— И вовсе он не ужасный…
Лишь отвечая, по собственному изменившемуся голосу Маджайра поняла, что плачет.
— Ужасный-ужасный! Даже не сомневайся! — Эвелина звонко рассмеялась и похлопала ладонью её по колену. — Ну что, одеваться будешь? Или помощь с платьем тебе больше не нужна?
Не в силах произнести ни слова, Маджайра кивнула и позволила подруге себя одеть, втайне позавидовав её внутренней силе.
Когда Эвелина вот так хохотала рядом, становилось легче дышать. И руки у неё были золотыми! За жалкую четверть часа она подогнала платье точно по фигуре: где было свободно, заложила складки, где поджимало, распустила шов и посадила ткань на живую нитку, — а после взялась за макияж.
— Я лишь чуть-чуть подведу глаза, — предупредила Эвелина строго. — Чтобы не смела больше плакать! Это день твоей помолвки. Насладись им.
— Эй! Ты ещё не стала императрицей, чтобы мною командовать! — возмутилась Маджайра шутливо.
— Считай, что уже стала. — Подруга мимолётно погладила малиновую ленту, со вчерашнего дня красующуюся у неё на запястье, и улыбнулась. — Ты бы его только видела, Маджа… Уехал из Джотиса мальчишкой, вернулся мужчиной. И, боги, каки-и-им мужчи-и-иной!
— Нет уж, любуйся им, пожалуйста, сама!
Маджайра подобрала с кровати золотой браслет с голубыми топазами и, отбросив ненужные сожаления о прошлом, застегнула его у себя на запястье. Пусть драгоценности купил отец, а не сын, их это совершенно не портило.
Голубые топазы по-прежнему невероятно шли ей к лицу.
Эвелина проследила за её действиями взглядом, но ничего не сказала. Да и что было говорить? Гордая и высокомерная принцесса, которой была Маджайра когда-то, давно умерла. Война изменила её, научив ценить вещи, которым прежде она не придавала никакого значения.
— Я закончила.
— Я… ох… Спасибо тебе!
Маджайра провела ладонями по хрупким плечам и обняла Эвелину ещё раз — так крепко, словно могла передать этими объятиями всю теплоту и нежность, живущие в сердце.
— Иди уже.
Искренняя улыбка подруги приободрила. Откинув полог палатки, Маджайра бесстрашно вышла на свет. Ну… почти что бесстрашно.
Снаружи ждали женихи. Вопреки щедрому предложению брата, желающих просить её руки оказалось немного. Можно сказать, почти никого.
Слухи, что всё это подстроено специально, чтобы выдать её замуж за гердеинца, ещё вчера разнеслись по лагерю. Мало кто хотел опозориться перед друзьями, уступив в столь щекотливом деле врагу. К тому же, за время осады многие узнали её ближе и... если и хотели стать зятем императора, то точно не мужем принцессы, которая читала мысли и подчиняла себе чужую волю.