Умом Маджайра их понимала, все доводы «за» и «против», но всё равно ей стало обидно.
Единственным, кто наплевал на слухи, оказался Гивур. Он стоял справа, сжимая в руках букет из бледно-жёлтых нарциссов, и пожирал её ненасытным взглядом, в котором плескалась чистая, незамутнённая ненависть.
Придя сюда, он отказался от мести, а значит, проиграл битву с самим собой.
Скользнув взглядом по загорелой мускулистой фигуре, копне золотистых кудрей и открытому лицу с пронзительно-синими глазами, Маджайра на мгновение забыла, как дышать. Такого мужчину следовало отлить в бронзе, чтобы люди столетиями восхищались его героическим профилем.
Однако мгновение прошло, оставив после себя жгучий румянец и неясное томление внизу живота, и взгляд перешёл ко второму жениху.
Высокий и бледный, с уродливым шрамом на лице, Демион предсказуемо хмурился, терзая в руке одинокую гвоздику такого же ярко-красного цвета, как губы, зацелованные до беспамятства. Его прямые чёрные волосы блестели на солнце, что вороновы перья, а глаза тянули к себе, завораживая, как два бездонных колодца.
Когда-то Маджайру привлекло в нём острое, приправленное горечью одиночество. Захотелось узнать, какую боль он носит так глубоко в сердце. Что именно прячет?
Сейчас же... почему-то казалось, что это было не с ней.
Взгляд переместился на последнюю, стройную и изящную фигуру, заметно проигрывающую остальным в мужественности. По крайней мере, в морнийском её представлении.
По комплекции Фиалон недалеко ушёл от Зюджеса, однако, во славу всем богам, всё же превосходил Маджайру в росте.
Сегодня она впервые увидела его без доспехов, в длинном одеянии, больше подходящем храмовникам, и с распущенными волосами, свободно струящимся по спине. Такой... он до боли напоминал «папулетти» из её детства.
Сходство оказалось настолько сильным, что на один упоительный миг Маджайра снова стала той маленькой девочкой, которая ждала появления Анлетти как чуда и готова была часами просиживать в засаде, чтобы, подкараулив его в императорском саду, накинуться с оглушительным визгом и радостно повиснуть на ноге.
Только у Анлетти даже в самые тяжёлые дни не появлялось столь отрешённого выражения лица, будто он давно умер душой, с каким Фиалон сжимал в руке колючий репейник.
Да, он пришёл, но… в её сторону так и не посмотрел.
Маджайра досадливо закусила губу и устремила взгляд ему за спину: на утрамбованную тысячами ног глинистую дорогу, стройный ряд кожаных палаток с выставленными перед ними императорскими стягами, виднеющимися вдалеке кострами походной кухни и ещё дальше — пасущимися лошадьми.
Толпа обступила кандидатов со всех сторон. Лишь за Фиалоном было пусто.
Щёки обжёг горячий румянец стыда. Маджайра не подумала, каково ему — магу-целителю, читающему людские сердца как книгу — прийти туда, где все его ненавидят.
Не желая растягивать чужие мучения, Маджайра неуверенно шагнула к Фиалону, когда ей в спину ударили слова:
— Я, Гивур, сын Симеура, прошу вас, моя принцесса, принять этот скромный дар и стать моей невестой.
Она вынужденно обернулась.
Гивур стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, и даже не думал протягивать ей скомканные в кулаке нарциссы — лишь зло хмурил брови и прожигал взглядом.
— Нет.
— Я воевал вместе с вами. Я был тем, кто хранил вас, как щит Адризелев хранит Суйру. Кто, не щадя жизни, бросался в каждый бой как в последний! Кто вынес вас на руках с поля боя, когда этот… — Гивур смачно выругался, придавив Фиалона взглядом, как могильной плитой, — едва не погубил! Кто ни разу не отступил! Не сбежал! Не сдался! И... Пусть я не могу похвастаться богатыми землями или благородными предками, но я на деле доказал, чего стою. Выйдя за меня, вы станете женой героя!
Тяжёлый кулак с нарциссами взметнулся вверх. Как по команде, огромное людское море всколыхнулась, взревело и нахлынуло на передние ряды. Люди свистели и кричали. Они подбрасывали шлемы вверх, топали, хлопали и колотили копьями по щитам. Её негромкое «нет» потонуло в овациях чужой доблести. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем последний человек угомонился и стало достаточно тихо.